Или когда требуется дать формулу «круговращенья земного, Рождений, смертей и кончин», — ибо здесь о «рожденье» нельзя не вспомнить, иначе классическая триада «начало — середина — конец» будет неполной. Или когда делаются наброски поэмы о Блоке: без детства героя никак не обойтись. Или когда взгляд падает на следы в снегу: «А вот ребенок жался к мамке», и дальше уж срабатывает ассоциативный ряд: «ребенок — детство — сказка»:
Луна скользит блином в сметане,Все время скатываясь вбок.
За ней бегут вдогонку сани,Но не дается колобок.Или когда «после угомонившейся вьюги» из-за реки доносятся голоса детворы. Или когда раздумья о «женской доле», которой «ранен» поэт, выводят его к теме «женщины в детстве» (заметим: не девочки, а именно женщины в детстве!).
И — так далее.
Все это не погружение в тему детства, а лишь воспоминания по поводу, то есть — признак дистанции, внутреннего разрыва с прежним «психологическим возрастом». Впрочем, если мы присмотримся повнимательнее, то все окажется еще печальнее. По закону «триады», поздний Пастернак почти всюду сопрягаем детство и смерть, он о начале жизни говорит теперь едва ли не потому, что именно с него начинается конец ее! В стихотворении «После вьюги» непосредственно за строфой о «голосах детворы за рекой» звучит грозное сравнение:
Белой женщиной мертвой из гипсаНаземь падает навзничь зима.
В философской медитации «Снег идет» совершается осознанный переход от «младенческой» сказочной образности —"
"Снег идет, снег идет,Словно падают не хлопья,А в заплатанном салопеСходит наземь небосвод.
Словно с видом чудака,С верхней лестничной площадки,Крадучись, играя в прятки,Сходит небо с чердака,—к более чем грустным сентенциям о быстротекущем, скоропреходящем времени:
Потому что жизнь не ждет.Не оглянешься, — и святки.Только промежуток краткий,Смотришь, там и новый год.
