В державинской оде есть уже все, что обретет в дальнейшем репродуцируемые черты: и ритмический рисунок, и идеал русской открытости, домашности, чести и простоты, и тема царственного призвания и державной человечности:
(…) Отроча порфирородноВ царстве Северном рожден (…)Он вскричал, — и лир согласноЗвук разнесся в сей стране;Он простер лишь детски руки,Уж порфиру в руки брал;Раздались Громовы звуки,—И весь Север воссиял.(…) Гении к нему слетелиВ светлом облаке с небес;Каждый гений к колыбелиДар рожденному принес:Тот ему принес гром в рукиДля предбудущих побед;Тот художества, науки»Украшающие свет (…)Но последний, добродетельЗарождаючи в нем, рек:«Будь страстей своих владетель,Будь на троне человек!(…) Дар, всему полезный миру!Дар, добротам всем венец!Кто приемлет с-ним порфиру,Будет подданным отец!»«Будет — и Судьбы гласили,—Он монархам образец!»Лес и горы повторили:«Утешением сердец!».
.Можно отметить множество отдельных перекличек с этим стихотворением в поэзии начала века; причем перекличек, и учитывающих муравьевский и батюшковский опыт, и явственно повлиявших на Розена и Якубовича; вот только один пример;
Жизни быстрому теченьюВверил я свой легкий челн,И, склоненный к усыпленьюКолебаньем шумных волн,Руль и парус белоснежнойБогу радости отдал.
(…)Вдруг челнок остановился,Кормчий мой как сон исчез…Где же странник очутился? —О Властители небес!Видно, гнев ваш правосуднойОпочил на сих местах:Здесь в пустыне многолюднойХлад зимы во всех сердцах;(…)Там Сирены поселились,Здесь Сатиров целой ряд(…)[86]Ясно, что на протяжении долгих лет стихийно складывался канон стихотворения о русской сердечности, в котором изображения вольной стихии метафорически связаны со свободным движением душевной жизни частного человека, а легкое звучание хорея — с вольным дыханием жизни.
Но встает вопрос: почему явление сквозной переплетенности множества текстов возникло именно к концу 1820-х, почему долго вызревавшие условия для рождения «четырехстопного» хореического цикла не были использованы раньше, и только ли пушкинский гений тому причиной?
Общеизвестна мандельштамовская формула: цитата есть цикада, неумолкаемость ей свойственна.
Цитирование — скрытое и явное — норма любой поэзии, пушкинской — в особенности."
"Но цитация цитации рознь. Одно дело — перекидывать с ее помощью мостик, с «этого», «своего» берега культуры на «тот», другой ее берег, включая «цитируемый» фрагмент в оригинальный текст как элемент чужого, великого, но навсегда завершившегося духовного мира.
