Невероятно, невозможно поверить в то, что уродливый, несчастный Квазимодо – сын этой уверенной в себе и очень красивой женщины.
Некоторое время Моник просто обнимала изуродованного малыша, а потом обернулась к свидетелям этой невероятной картины, вытерла тыльной стороной ладони слезы, увлажнившие ее щеки, и сказала что-то по-французски.
– Она говорит, что чувствует, будто это действительно ее сын, – неохотно перевел Серж. – Она собирается увезти его во Францию и заботиться о нем.
– А экспертиза? Вы будете делать генетическую экспертизу? – спросила Алиса.
Серж перевел, хмуро выслушал ответ и быстро заговорил по-французски, но госпожа Аль-Каддур решительно его прервала, настаивая на своем.
– Она не хочет проводить экспертизу, – наконец перевел Серж. – Она сказала, что ей довольно того, что она уже знает, и она не оставит несчастного мальчика.
* * *– Совсем забыла, – Моник посмотрела на Олега немного смущенно, и ему вдруг подумалось, что не такая уж она бездушная светская красавица, как показалось вначале, – вот рисунок, который вы искали… Наверное, немного поздно, но вдруг еще пригодится.
Олег взял рисунок. На неровной старинной бумаге, обладающей собственной графической структурой, коричневым карандашом была изображена человеческая фигура. Человек стоял, сжавшись, точно для прыжка, прижав к груди сложенные руки, а из напряженных, застывших на половине движения плеч распахивались широкие, сильные перистые крылья. На их фоне фигура человека казалась хрупкой, чувствовалось, что именно в них – особенная сила.
От картинки исходило ощущение энергии. Легкая помятость бумаги только усиливала художественный эффект, делала рисунок еще более живым. Олегу он понравился.
Осторожно, чтобы не подпалить бумагу, Волков поднес ее к пламени печи.
Как странно, отец оставил для него так много меток, а Олег в упор не замечал ни одну из них. Не раскрыл книгу, чтобы обнаружить там подчеркнутые строки, не проверил трость и бумагу, в которую был завернут подарок. Он пренебрег всеми знаками, закрыл на них глаза.
Не потому ли, что просто не хотел их видеть?.. Не потому ли, что, несмотря на собственные слова, все же уверовал в виновность отца?
На бумаге проступили знаки. Какие-то формулы, рисунки, примечания. Вся она оказалась заполнена убористым мелким почерком отца.
– Что это? – голос Алисы вывел его из задумчивости.
Оказывается, Панова стояла совсем рядом.
– Не знаю пока, – Олег, нахмурившись, изучал написанное. – Надо разбираться.
