Ему понравился Альп. И это даже неудивительно. Мой муж умеет производить неизгладимое впечатление.
Все карты были сложены в одну колоду. Кариму Ибрагимовичу я тоже очень понравилась. Он без устали нахваливал меня. В том числе за мои некоторые успехи.
К примеру, два высших образования. И ко всему прочему, хозяйка. Кушать умеет готовить. Убирать. Хотя у них всегда была прислуга и в моих услугах они не нуждались. Ему просто нравилось то, что я не думаю о прогулках и тусовках.
Что я домашняя девушка.
«Хорошая девушка. Достойная», — твердил он.
Это безусловно льстило.
Однако наши отношения разгонялись планомерно. До брака мы встречались пару месяцев. Узнавали друг друга. Притирались.
Все было так, словно мы самая настоящая пара, которая однажды познакомилась в каком-нибудь парке или заведении.
Никто из нас ни разу не заикнулся о том, почему и для чего собрались. Был ли в этом какой то умысел или нет.
Все это отошло на второй план.
Куда важнее были чувства, которые рождались ещё тогда и настоящие эмоции, шедшие, как оказалось от одного из нас.
— Ты мог сказать об этом ещё тогда, когда мы только начали встречаться, — я обнимаю себя руками, словно помещая себя в какой-то кокон. В нем тепло и уютно. В нем нет лжи и боли. Страданий и одиночества. — Дать понять, что ты не хочешь этой свадьбы. Что давно любишь другую! И я тебя уверяю, мы бы смогли выкрутиться.
Дать понять родителям, что между нами ничего быть не может! И что мы не хотим этой свадьбы!
— Нет, — сталь в голосе режет слух. — Я бы никогда не пошел против своего отца…
Я криво усмехаюсь.
— Ты и сейчас не можешь пойти против него, — резко обрываю его я. — Что изменилось, Альп? М? Например, как ты ему сейчас собираешься говорить о нашем предстоящем разводе? Что изволил сам подать на него?
— Я? — выгибает бровь недоуменно.
— Я ничего говорить не буду, Дарина. Это сделаешь ты.
Я задыхаюсь от переполнявших меня эмоций. Стою и смотрю в некогда любимые глаза и не узнаю... Не узнаю своего Альпа.
Мужчину, который забрал мое сердце и вывернул наизнанку всю душу. Заполнил все пространство лишь собой. А теперь там ничего больше не осталось. Лишь выжженная пустыня.
Не верю в то, что он сказал.
— Что? — едва не поперхнувшись, переспрашиваю.
