Не обращаешь на них внимания — и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь — одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.
Он не запер дверь на ключ. Если Жоан придет, она его не застанет. Захочет — побудет здесь, подождет. С минуту он колебался, не оставить ли записку. Но лгать не хотелось, а сообщать, куда он пошел, — тоже.
Равик вернулся около восьми утра. Побродив в холодной предрассветной рани по улицам, еще освещенным фонарями, он почувствовал облегчение, голова прояснилась.
Однако, подойдя к отелю, он снова ощутил напряжение.
Жоан не было. Равик именно этого и ожидал. Но комната показалась ему более пустой, чем обычно. Приходила ли она сюда? Он осмотрелся, отыскивая следы ее пребывания, но ничего не обнаружил.
Равик позвонил горничной. Вскоре она пришла.
— Я хотел бы позавтракать, — сказал он.
Она посмотрела на него, но ничего не сказала. Впрочем, ему и не хотелось расспрашивать ее.
— Кофе и рогалики, Ева.
— Сейчас принесу, мсье Равик!
Он посмотрел на кровать.
Если бы Жоан зашла, она вряд ли легла бы в разворошенную, пустую постель. Странно, как все, к чему прикасается тело — постель, белье, даже ванна, — лишившись человеческого тепла, мгновенно мертвеет. Утратив тепло, вещи становятся отталкивающими.
Равик закурил сигарету. Жоан могла предположить, что его вызвали к пациенту. Но тогда он оставил бы записку. Внезапно он почувствовал себя идиотом, — хотел сохранить независимость, а поступил бестактно. Бестактно и глупо, как восемнадцатилетний мальчишка, который тщится что-то доказать самому себе.
В таком поведении, пожалуй, больше зависимости, чем если бы он остался и ждал.
Девушка принесла завтрак.
— Сменить вам постель? — спросила она.
— Зачем?
— А вдруг вы захотите еще поспать? В свежеубранной постели лучше спится.
Она равнодушно посмотрела на него.
— Ко мне кто-нибудь заходил? — спросил он.
— Не знаю. Я пришла только в семь.
— Ева, — сказал Равик. — Что вы испытываете, застилая каждое утро десяток чужих постелей?
— Это еще полбеды, мсье Равик.
Лишь бы господа не требовали ничего другого. Но попадаются такие, которые желают большего, хотя парижские бордели совсем недороги.
— Утром туда не пойдешь, Ева. А иные мужчины по утрам особенно прытки.
— И особенно старики. — Она пожала плечами. — Не согласишься — потеряешь чаевые, вот и все. А то еще начнут жаловаться на тебя по любому поводу — то комната плохо прибрана, то ты им нагрубила. И все это, конечно, со злости.