– Это не моя, это приятель одолжил.
– В армии, да?
– В армии, – кивнул Воронцов и покраснел."
"– А ты знаешь, сколько такая сумочка стоит? – сказала Марина. – Прав, наверное, наш старикан. Ты секретный киллер. Это как минимум.
* * *Ткнув подлую сумку ногой, Воронцов вспомнил, что так и не успел ее разобрать. Пожалуй, при Марине этого делать не стоило. Он уже собрался закрыть сумку, чтобы девушку не мучило любопытство, как вдруг заметил в боковом отделении стопку бумаг в подозрительно знакомой папке. Воронцов вздрогнул.
Сомнений не было, это была та самая папка, которую он отказался принять из рук шведского тролля в Хельсинки. Когда же тот успел все-таки всунуть ему свои бумаги? Надо отдать троллю должное: жуликом он был высокопрофессиональным.
Воронцов растерянно перебрал бумаги. Это были они – фрагменты секретного дневника сестры Люсии.
«Вы носите в себе очень важную тайну... Эта тайна опасна. И опасна не только для вас...» Воронцов отчетливо услышал низкий голос небритого предсказателя Арсениуса.
Выходит, кое-что с генералом они все-таки забыли обсудить.
Воронцов вспомнил, что генерал собирался уезжать из Москвы в отпуск. Чуть ли не завтра...
Он быстро набрал номер его мобильного.
– Николай Дмитриевич? Нужно срочно встретиться... Да, прямо сейчас. Кое-что я все-таки забыл.
* * *– Бежишь, волчара? – спросила Марина и смерила его презрительным взглядом. Точно таким же, какой был у черной кошки Сесилии в Хельсинки.
34
Послышалось два хриплых гудка. Потоцкий взглянул на часы. Катер финской береговой охраны подошел к борту парома «Силья Лайн» вовремя, как и договаривались.
– Пора, – сказал Потоцкий.
– Я буду помнить тебя, мужчина, – сказала Людмила и внимательно посмотрела ему в глаза, словно фотографируя на память.
Тогда на пароме Потоцкий и подумал, что больше он ее никогда не увидит. И дело было вовсе не в строгих правилах этой странной другой жизни, где Воронцов существовал под фамилией Потоцкий. Не в том, что Людмила Волкова была вовлечена в серьезную и совершенно чужую для него и для всех простых людей игру, в которой всякого рода сантименты во внимание никогда не принимались, а человеческие слабости, страсти и даже серьезные чувства рассматривались только в качестве удобных инструментов для того, чтобы людьми манипулировать.
Дело было в той интонации, с которой она сказала свою прощальную фразу. Она поставила точку.
* * *Теперь, в первом часу ночи, прогуливаясь по любимым переулкам около Сретенки, он понял, что тогда он ошибся.
