Что, если деревья на самом деле разумны? Меня объял ужас, но Нэтти, проходя мимо, подмигнула, и от сердца отлегло: дриада просто подыгрывала нам.
Риса, серьезная, тихая, в длинном сером платье без украшений, приблизилась к ясеню. В одной руке она несла черную ленту, в другой белую. Подошла и встала, опустив голову, как перед настоящим будущим мужем. Она повязала ленты на ветви дерева, а через мгновение на месте девушки стояла молодая волчица."
"Волчица встряхнулась, подняла морду кверху и завыла.
Мурашки побежали по коже. Свадебная песня-клятва была одновременно нежной, грустной и очень красивой. Рассер дернулся навстречу, его лицо исказилось от боли. Пусть обряд и не настоящий, ему было невыносимо видеть, как любимая клянется в вечной преданности другому.
Зря переживает. Я была уверена, что в этот миг Риса думает только о нем, о Рассере. Лишь бы все получилось!
Именно сейчас на наших глазах совершалось таинство. Танцы, веселье, гости, угощение – вся эта праздничная мишура не важна.
Важна лишь эта пронзительная песня.
– Мамуля, – тихо сказала Розали. – Дерево закрыла черная тень.
Я посмотрела на ясень. Он по-прежнему был освещен солнцем.
– Черная тень впиталась в листочки и кору, – продолжала Розали заговорщическим шепотом.
Моя маленькая фантазерка.
– Не выдумывай, – улыбнулась я.
– Зато теперь все черное облачко ушло из нашей пушистенькой Рисы, – продолжала Розали.
Дочь так заигралась, что и сама верила тому, что говорит.
Личико ее сделалось задумчивым и сосредоточенным. Бран накрыл макушку Рози своей большой рукой, подбадривающе подмигнул.
– Ты мне веришь, дядя Бран?
– Конечно, пичуга. Не бойся, что бы ты ни увидела.
– Я не боюсь.
– Молодчина!
– Да бросьте вы эту глупую игру! – прошипела я, не выдержав. – Бран, ты взрослый мужчина, а ведешь себя как ребенок!
Но тут вперед вышла Нэтти, и мы затаили дыхание, глядя на дриаду.
– Вот что я вижу: в дерево вселилась чужая недобрая сила, – произнесла она.
И на этот раз не было места шуткам.
– Я свободна? – спросила бледная Риса, сменив ипостась, и заплакала.
Рассер вырвался из рук старейшины рода, который удерживал его на месте, и бросился обнимать невесту. Бережно взял в ладони ее милое круглое личико, расцеловал мокрые от слез щеки.
– Моя, – прорычал он, но рычание было не грозным, а радостным. – Моя Р-риса!
Ясень срубили и сожгли. Пламя взвилось до самого неба.
