Тилю вдруг показалось, что все обыденные звуки: потрескивание костра, бормотание раздольников, суматошный крик ночной птицы — вдруг единым потоком устремились в это молчание и стихли, точно растворились, канули в бездну. Вокруг стало очень тихо. Сказитель заерзал на месте, чувствуя себя виновником этого гнетущего затишья. Впервые в жизни язык его прилип к небу. И, как он ни силился, не мог произнести ни слова.
— Что с тобой, Лешага? — подскочил всполошенный Марат.
— Леха, милый, что случилось? — выросшая, словно из-под земли, Лилия прильнула к своему мужчине.
Тот безмолвствовал, лишь процеживал воздух сквозь зубы, как после удара под дых.
— Все нормально, — превозмогая шок, наконец выдавил ученик Старого Бирюка. — Все…
— Ну что ты, я ведь вижу, — дочь старосты поглядела в глаза любимого. Его застывший взгляд был полон боли. Сжавшиеся в булавочную головку зрачки, казалось, смотрели лишь в глубину души воина.
— Сейчас встаем, сворачиваем лагерь и идем, — тихо скомандовал бывший страж.
— Куда? — удивился Марат.
— К Трактиру.
— Но если людожоги выступили два дня назад, они уже там! — не унимался чешуйчатый.
— Когда придет время, я узнаю об этом, — шушуканье меж раздольников усилилось, — у нас еще есть шанс их опередить, крошечный, но есть.
Лешага выговаривал необходимые слова с невероятным трудом.
— В Трактире много людей, умеющих держать оружие, — продолжил он. — И самого оружия много. Надо предупредить обитателей.
— Но если они, — Марат кивнул в сторону реки, — уже там, тогда что?
— Тогда придется отступать.
И очень быстро отступать. Но если мы знаем, должны поднять тревогу, иначе мы тоже будем виновны в гибели священного места Дикого Поля. Надо спешить. Меньше разговоров. — Лешага обнял стоявшую рядом девушку. — Мне было бы спокойнее, если бы сейчас ты была дома.
— И мне было бы спокойнее, если бы мы оба были дома, — откликнулась Лилия. — Но у нас нет дома. Не говори мне, что там опасно. Рядом с тобой ни разу не было по-другому.
* * *Леха шел быстро, почти не сбавляя шага на подъемах, лишь изредка останавливаясь на вершинах холмов, оглядеться и подождать отставших.
Небо рухнуло и придавило его, как пел на вечернем привале Тиль. Слова эти осколками засели в душе воина и бередили ее, причиняя изнурительную боль.
«Спаслись лишь пятеро. И они разнесли миру учение — прощальную, словно предсмертный стон, песню. Возможно, кто-то из этих пятерых когда-то передал свое искусство учителю Старого Бирюка и Сохатого.
