Немного придя в себя, Акимов подумал, что это как-то неправильно: бьют по ноге, а простреливает виски.
Колесников наклонился к нему и раздельно спросил:
– Где картины?"
"Не его свистящий шепот убедил Мирона, что он обезумел. Не покрасневшие глаза, в которых светилось что-то новое – то, чего он никогда прежде не замечал во взгляде Андрея. А запах, который шел от Колесникова. Все тело Акимова отозвалось на него, как реагирует сторожевой пес, когда ветром до него доносит из ближайшего леса тяжелую медвежью вонь. По спине пробежала дрожь.
Это был запах смерти. Крови. Бешенства. Злобы. Болезни. И чего-то еще, о чем Акимов предпочел бы не знать. «Господи, что он сделал с девочкой?»
Он хотел отшатнуться, но заставил себя сидеть неподвижно. Только промычал что-то невнятное и связанными руками указал на лицо: как же я тебе отвечу, когда у меня во рту кляп?
Колесников выдернул платок с такой силой, что вместе с кляпом едва не лишил Акимова половины челюсти. Снова присел перед пленником, сохраняя, однако, достаточное расстояние между ними.
Акимов про себя скрипнул зубами. Он мог ударить Колесникова головой в переносицу, это был его коронный удар еще в юности, когда приходилось драться за право шататься по дворам соседнего квартала… Такой удар оглушает надолго. Если бы ему повезло, он бы обхватил шею Колесникова связанными руками и придушил, а там бы уж стал разбираться, как избавиться от шпагата… Но Колесников оказался осторожной сволочью. Он сидел в метре от Акимова и мял в руках тряпку.
– Где картины?
– Ты думаешь, я идиот? – хрипло спросил Акимов.
Он говорил медленно, взвешивая слова. – Как только найдешь их, ты меня грохнешь. Как грохнул помощницу Бурмистрова.
Он внимательно наблюдал за лицом Колесникова, но тот смотрел на него, как будто сквозь маску.
– Мы поедем за ними вместе, – продолжал Акимов. – Посадишь свою жену на заднее сиденье, пусть сторожит меня с ножом. Деваться мне будет некуда. А когда ты убедишься, что картины там, где я сказал, ты меня отпустишь. Убивать меня возле того места, где я их держу, себе дороже.
Он как будто говорил со стеной. Неясно даже, услышал ли Колесников то, что предлагает ему Мирон.
Да – блеф! Отчаянный блеф! Но Акимов сейчас понимал, что, если скажет правду, Андрей убьет его сразу же, прямо здесь. Задушит, чтобы не было крови. Ночью вытащит тело с помощью Майи и закопает в перелеске. Или его отвезут на свалку.
– Зачем тебе картины? – попробовал спросить он.
Колесников встал, отошел к двери.
