Вглядываясь в отражение особняка в мире теней через полуночный осколок, она сосредоточенно хмурила брови. Плетенья мелкие и, как кольчуга, плотно подогнаны друг к другу. Ни бреши, ни прорехи, ни слабого звена. А значит, ей даже в оконную щель не проникнуть. Как и призрачным слухачам.
Но был у нее один туз в рукаве…
Причинять зло никому из членов осиротевшего Дома Конноли Морриган не собиралась. А потому ни закаленное в тренировках тело, ни колдовские силы ей не понадобятся. Недавно она разжилась на местном рынке парочкой филактериев с чарами переноса.
Морриган создала временной портал, затянувший ее внутрь, словно в воронку, и вернулась в особняк Доминика. Ненадолго – только чтобы в специально отведенной для нее комнате с двумя напольными зеркалами и нерушимым кругом свечей шепнуть: «Tolle animam meam»[6], – позволяя Юдоли Печали затянуть ее душу."
"Чтобы проникнуть в Тольдебраль, Морриган тоже использовала теневые тропы. Но тогда она вступала в мир теней полностью, вверяя ему и душу, и тело. Это необходимо, если надо незаметно исчезнуть и также незаметно проявиться где-то еще.
В человеческом обличье.
К счастью, сейчас этого не требовалось. Тело, оставленное в мире живых, служило своеобразным якорем, а значит, позволяло тратить на погружение в мир мертвых куда меньше сил. Однако, увы, все же не гарантировало возвращение. Чем дольше полуночная ведьма или колдун блуждали по миру теней, тем сложнее было вернуться.
Какое-то время Морриган любовалась собственным телом, лежащим в круге свечей.
Блестящие черные волосы, разметавшиеся по полу, горящие рубиновым цветом приоткрытые губы. Подумала: «Хороша чертовка!» – и шагнула в мир теней.
Даже в пору юности (и одержимости полуночной магией) Морриган редко прибегала к этому ритуалу. Отчасти из-за гнетущей атмосферы. Отчасти из-за того, что путешествуя среди теней и духов, она теряла две грани силы – и физическую, и колдовскую. Оставался лишь разум или же… душа. Но основная причина заключалась в том, что за нахождение в мире теней живой душе приходилось платить.
Единственной валютой, которая одинаково ценилась обеими сторонами – жизнью.
Человеческий мир в обличье тени отражался зыбким маревом, но его призрачные, поблекшие черты все же угадывались. Карандашными набросками, контурами, штрихами… Таким его видели духи, не потерявшие воспоминания и не ставшие истинными тенями – странниками, что до скончания веков бесцельно брели, неприкаянные, куда-то среди таких же, как они, призрачных отголосков.
