Лире не очень-то понравится новость о том, что мое первое дежурство прошло с потерями…
Взяв со стола книгу, я снова подполз к краю кровати, протянул руку и ткнул в бок неведомую зверюшку. Ноль реакции. Точно откинул копытца. Или что там у него? Сразу и не поймешь. Лапки вроде. Лежит, свернулся в клубок, кроме серой шерстки, ничего и не видать.
Нужно его достать: реанимировать или похоронить с почестями. Посмотрю по ситуации.
Ткнул его в бок. Еще раз и еще, и тут зверек то ли услышал мои мысли, то ли возмутился силе тычка, но поднял голову и вцепился в корешок книги.
И зубами, и лапками сразу. И как закричит! Я аж опешил: отпустил книгу и шлепнулся на задницу, слушая его мяуканье, странно напоминающее собачий вой.
– Вот, значит, ты кто, – усмехнулся я, отползая назад.
Зверек, отбросив книжку на пол, уставился на меня. Усато-полосатый парень в черной маске. Енот! Самый настоящий! Я сграбастал с тумбочки очки, нацепил и теперь уж точно убедился в своей правоте. Лохматый, фыркающий хулиган в бандитской маске.
Маленькие лапки с когтями, серо-черная пушистая шубка, любопытные глазенки, круглые ушки и длинный полосатый хвост.
– Его Кусачество Ракета Великий Страж Галактики! – рассмеялся я.
И енот подобрался, деловито встал на задние лапки, будто бы это и было его именем. Будто бы он его тут же узнал. «Собственной персоной», – как бы говорил его гордый взгляд.
– Я понял. Ты… Федор Степаныч?
Мохнатый издал странный визгливый крик и несмело шагнул в мою сторону.
– Стало быть, Федя?
Зверек хмыкнул.
– Ну привет, Федя. А я тут это… комнату твою занял. Частично… Ты уж прости. Но в твой домик не лазал, честное слово!
Федор Степанович мудро кивнул и сделал еще один робкий шаг в мою сторону."
"– А хочешь печенье? У меня есть одно. – Я встал, взял со стула рюкзак, открыл первое отделение и выудил оттуда пачку печенья. Вскрыл ее и протянул одну печеньку ему. – Будешь? Угощайся.
Енотик осторожно подобрался ближе и остановился в метре от меня. Сиротливо сжался, приподнял плечи, оглядываясь.
Казалось, вот-вот грохнется в обморок от любого шороха. Пугливо и скромно он сделал еще один неуверенный шажок и посмотрел на меня полными печали, проникновенно заглядывающими в душу глазами. А затем, трогательно сложив лодочкой крохотные, по-старушечьи сморщенные лапки, протянул их ко мне.
– Держи, – сказал я, протягивая печенье.
Ну и вид у него был в этот момент! Он одним взглядом говорил, как ему холодно, голодно и тоскливо.
