— Я сказал, спросил: «Что? Что ты делаешь? Для чего это все?» Но она продолжала указывать на заднюю дверь и все повторяла, чтобы я ушел. Я даже представить себе не мог… Все говорил, говорил, спрашивал: «Что случилось? Ты же в среду, три дня назад, мы же… ты разве не говорила, что не можешь пережить, что я снова и снова возвращаюсь к жене? Я проводил с тобой мало времени? Ладно, порву с женой сегодня же, перееду к тебе, я все сделаю. Тебе что-то наболтали обо мне, это твоя Люси, наверное, я все объясню, позволь мне…» Но она лишь мотала головой: «Нет, дело не в этом, нет, просто уходи».
Она пыталась подтолкнуть меня к кухне, выпроводить, только я не собирался или не мог… И я сказал, стоя там как распоследний дурак, у меня уже не было сил сдерживаться, я спросил: «Это все? Значит, у нас с тобой все кончилось?» Ашлин… она вдруг замерла, словно никогда об этом не думала. Замерла, как громом пораженная. А потом сказала: «Да. Думаю, что именно так».
Я даже не осмеливалась теперь коситься в сторону Стива. Мы оба почти не дышали.
— Мне это показалось шуткой, дурацкой шуткой, я все ждал финальной фразы, которая все перевернет. Но ее лицо… Она действительно хотела, чтобы я ушел. И я сказал единственное, что мог сказать: «Почему?» Она ответила: «Возвращайся домой». А я сказал: «Объясни почему, и я уйду. Что бы это ни было, просто объясни. Я не могу остаток жизни мучаться догадками». А она вдруг рассмеялась. У Ашлин был чудесный смех, славный негромкий колокольчик, но этот смех… он был совсем иным. Не смех, гиений хохот, он заполнил все.
Она словно… — Челюсти у Маккэнна сжались, он заново переживал этот смех, который нарастал и нарастал, пока не заполнил всего его целиком. — Она словно… счастливая была. И такой счастливой я не видел ее никогда. А потом она сказала: «Вот и мучайся. А теперь убирайся».
Он замолчал.
О’Келли сказал:
— И?
— И я ударил ее.
Мы со Стивом обрушились на Маккэна, в клочья разорвали его представление о самом себе, мы проткнули его, как воздушный шарик, на его же глазах — и надеялись, что оставшееся после него не сможет дальше сопротивляться.
Как Ашлин и планировала. Но когда мы отобрали у Маккэнна его самого, когда стерли его личность в порошок, обратили в то, чем он меньше всего хотел быть, он превратился в пустое «без комментариев». Но О’Келли предложил ему путь обратно — к себе самому. И Маккэнн принял предложение.
— Это было непредумышленно, шеф. Я и подумать не мог, что она… Только потом.
— Я знаю, — сказал О’Келли.
