А у раба нет ничего — ни имени-фамилии, ни какой-либо ценности, и даже собственное тело ему не принадлежит. Хозяин даёт невольнику жизнь, приобретая его у предшественника. Хозяин волен эту жизнь отобрать. Никто ему слова поперёк не скажет.
— Ступай в лодку, — сказал магистр Гедрис, когда мы подошли к небольшому причалу.
Утреннее солнце уже поднялось над нависающими у воды скалами, его ослепительные отблески плясали на мелких волнах, заставляя людей щурить глаза. Густо-синее море ласково облизывало песчаную отмель, и на миг мне показалось, что всё вокруг потеряло опору, всё качается в такт приливу — и лодки, и причалы, и убогие хижины рыбаков, и серые камни гор.
— Эй, шевелись живее, как тебя там! — Один из телохранителей хозяина грубовато подхватил меня за локоть и повлёк вперёд.
Я покрепче сжала в руках холодную цепь, которая свисала теперь с моего ошейника. Она, конечно, никуда не денется, но не хотелось бы наступить на её конец и растянуться на мокрых камнях причала. Перед тем, как спуститься в лодку, я всё-таки не сдержалась и оглянулась.
Мне было жаль прощаться с Феллой. Пусть наш остров — всего лишь кусок пустой породы, затерянный среди солёных вод залива Амари, пусть здесь живут лишь седые и надменные повелители воды и камня, пусть нет здесь ни прекрасных садов, ни диковинных животных или птиц, как на островах, что лежат южнее, но я любила это место. Я прикипела к нему всем сердцем.
Магистр Гедрис и его жена хорошо относились ко мне. У меня была отдельная комнатка, меня досыта кормили, одевали, я работала с утра и до вечера, но в обед мне можно было прогуляться по побережью или подремать на солнышке.
Меня никогда не били и не привязывали к столбу, не наказывали плетью или палкой, а хозяйка даже разрешала мне читать некоторые книги из тех, что стояли на стеллаже в гостиной. Но главное, наверное… Хозяева не позволяли ни охранникам поместья, ни свободным работникам прикасаться ко мне.
Не всем девушкам Феллы так повезло с хозяевами. Я знала, что другие магистры частенько делают юных рабынь своими наложницами, а когда они надоедают — отдают в публичный дом или отправляют на тяжёлую работу.
Мне удалось в свои девятнадцать лет остаться нетронутой, и предчувствие, что веллирийский аристократ вовсе не будет церемониться со мной, сдавливало грудь так, что становилось трудно дышать.
— Ты слишком бледна, — сказал мне магистр Гедрис, когда мы уже сидели в лодке.
Он шевельнул рукой, и плоскодонная посудина мягко заскользила по воде.
