– Странная ты, Танюха! Не понимаю я тебя! – сказал, заметив это, Ягун.
– И молодец! Не понимай дальше! – сказала Таня недовольно.
– Не груби! Помнишь, как Ритку Шито-Крыто пересадили к нам за стол на втором курсе?
– Ну помню, а что?
– А как она ела, помнишь?
– Нет.
– Она каждый кусочек по пять минут рассматривала, на вилке крутила и словно сомневалась: есть или не есть. Меня, помню, злило, что она так ковыряется. Чего ковыряться? Не отравлено же, – сказал Ягун.
– Да, она забавно ела… Ну а при чем тут я? – не поняла Таня.
– Вот и у тебя с чувствами то же самое. Есть не ешь, а только ковыряешься. Окружающих это раздражает.
– Окружающие перетопчутся. Жизнь моя, и чувства тоже мои. А если Ритка не хотела лопать что попало, то честь ей за это и хвала, – сказала Таня, закрывая тему.
В глубине души она, однако, ощущала, что Ягун прав. Излишние сомнения – ее бич. Самой ей никогда ни на что не решиться. Эх, если бы Ванька был порешительнее! А то слишком уж он церемонится с ее внутренними колебаниями, вскармливая простой каприз и переводя его в статус дурной привычки.
* * *Бейбарсов очнулся спустя сутки после той роковой ночи. О самом проклятии он почти ничего не помнил. Говорил, что незаметно крался за Зербаганом по лабиринтам Башни Привидений и вдруг увидел, что навстречу ему быстро катится огненный шар. Он выставил трость, попытался отразить его и… все, темнота. Больше и сказать нечего.
– Твоей бамбуковой тросточки больше нет. Но если хочешь, я отдам тебе бамбуковую палку Готфрида… Подарок бабаев.
Она ему не особо нужна, – предложила ему Великая Зуби."
"Бейбарсов отказался. Если он от чего-то и страдал, то не от отсутствия трости. Таня ощущала его напряженное внимание, его огненный взгляд преследовал ее повсюду. Зализина не отходила от Глеба ни на шаг. Назойливая как тень, она маячила между ними, пресекая возможность даже случайного разговора. И хотя Лизон как всегда вела себя невыносимо, Таня мысленно благодарила ее. Зализина была ее страховкой, что Бейбарсов не заговорит с ней.
Если бы он еще и не смотрел! Таня ощущала его взгляд был почти физически. Он жег, как солнце жжет обгоревшую кожу.
Тане было неуютно и тревожно. На вопросы Ваньки она отвечала невпопад.
После обеда в Зале Двух Стихий к Тане подошла Гробыня и, взяв ее за локоть, отбуксировала в угол, поближе к атлантам. При атлантах можно было говорить о чем угодно. Во-первых, они жуткие тормоза, а во-вторых, ничего, кроме подъема тяжестей, их не интересует.
