«Я – это я… Я – это я! Я! Я!» – повторял Шурасино.
«ТЫ – ОДИН ИЗ ШЕСТИ ПРИЗВАННЫХ!»
«Нет, я – это я!» – крикнул Шурасино что было сил, крикнул мысленно, потому что не имел уже тела и рта.
«ЖДИ! СКОРО ВСЕ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ ИЗМЕНИТСЯ!»
Кокон сжался и растаял. Шурасино же остался один в своем сне, постепенно обретая прежние границы своего «я». Его жуткий и вещий сон становился просто цветным и бестолковым человеческим сном. Снилось ему… сложно даже сказать что… какая-то ерунда, что он не Шурасино, самый юный и талантливый маг Борея, а кто-то еще.
Мелькали образы, тени, страшные лица, окончательно сбивая молодого магистра с толку.
«Нет, снова не то!» – беспомощно подумал Шурасино, смутно зная, что у него есть в запасе другой, сокровенный сон, постоянный, как само постоянство.
И чудо свершилось. Тот далекий чудный сон пришел…
Синий фломастер мягко скользит по бумаге, послушно вычерчивая зигзаги. Это не буквы, которых он еще не знает, не рисунки – просто зигзаги. Ему они представляются чем-то исключительно важным.
От фломастера пахнет папиным одеколоном. Он сам налил его внутрь, когда полчаса назад ему показалось, что тот стал бледнеть. Теперь фломастер рисует жирно, жадно, даже мажет, однако к вечеру он высохнет. Век фломастеров, в которые добавлен одеколон, краток, но ярок…
Голоса – далекие, пробивающиеся точно сквозь пелену.
– Смотри, наш Шурочка опять что-то рисует в своем блокноте! – с умилением говорит женский голос.
Другой голос, мужской:
– Лучше бы на улице погулял или разломал что-нибудь… Никогда не видел его с игрушками.
Всех дичится… Я в его годы…
– Но это же наш Шурочка!
На маму поднимаются укоризненные глаза.
– Я не Шурочка, я мальчик!
– Мальчик, конечно, мальчик!
Страница перелистывается, и вновь мудреные зигзаги. За несколько дней он успевает исписать толстый трехсотстраничный блокнот… Внезапно стержень фломастера безнадежно проваливается внутрь. Должно быть, нажал слишком сильно. На бумагу падают слезы.
Жалко не фломастера – а того, что нельзя больше рисовать зигзаги.
Отец нашаривает что-то в кармане своего строгого костюма – он только что пришел – и склоняется над ним. Снова запах одеколона.
– Держи! Только не плачь!
Что-то холодное, продолговатое скользит в руку. Он еще не понимает, что это. Даже хочет бросить.
– Ты что? Дарить трехлетнему ребенку ручку «Паркер», да еще чернильную! Он же поломает!"
"– Ничего, ему она нужнее, чем мне.
