Ее муж, семидесятилетний граф Анастасий Колонна Валевич Валевский считался одним из самых богатых и самых знатных людей Польши. Мария, тоже из известного, но обедневшего рода, оказалась почти на десять лет моложе самого младшего внука своего мужа.
Первую кадриль Наполеон танцевал с ней. Боже, у него точно отнялся язык и он ничего другого ей не смог сказать, кроме того, что белый тюль достаточно выгодно выделяется на белом атласе ее платья.
Ночью же он не смог заснуть и утром послал к ней Савари с запиской: «Вчера я видел только вас.
Дайте же мне скорее ответ, способный утишить сжигающее меня пламя. Н.»
Да, он снова был лейтенантом, тем невзрачным, маленьким, застенчивым и угрюмым, сжигаемым изнутри страстным и беспощадным огнем желания.
— Ну что, как? — кинулся встретить Савари, когда тот возвратился.
— Сир, она не дала ответа и, осмелюсь заметить, как мне во всяком случае показалось, была возмущена.
Господи, он совершенно забыл, кто он есть на самом деле, он потерял голову.
— Герцог, вы снова поедете к ней и отвезете письмо, которое я сейчас напишу.
«Неужели я имел несчастье не понравиться вам? — выражая объяснимую нетерпеливость, он царапал пером бумагу. — О, приходите, приходите! Все ваши желания будут исполнены. Ваша родная страна станет для меня дороже, если вы сжалитесь над моим бедным сердцем».
Сердце в его груди гулко билось, будто доносился гул пушечных канонад всех бесчисленных сражений, которые он успел уже дать и сумел выиграть.
Выиграет ли этот, ни на что прежнее не похожий поединок? Придет, сжалится ли над ним, решится?
Она приехала. Савари ввел ее в самую нарядную залу дворца, в котором он остановился. Она остолбенела, увидев на столе среди букетов цветов бриллианты.
— Это — вам. От меня, — проронил Наполеон и поцеловал у нее руку.
Она вырвала руку и, опустив глаза, произнесла:
— Ваше величество, вы ошиблись во мне. Я не в состоянии заставить себя сделать то, чего вы добиваетесь, даже если вы решили ваше желание купить такими подарками.
Я их не приму. Прощайте.
Лейтенант покупал удовольствия за какие-то жалкие гроши. Он же готов был положить к ее ногам весь мир. По крайней мере, сделать свободной ее родину, что могло враз осчастливить миллионы ее соотечественников.
Он так и пообещал ей через три дня, когда она, уступая его настойчивым призывам, вновь посетила императорский дворец и, орошая свое восхитительное лицо слезами, осталась на ночь.
