«Все, как тогда, под Аустерлицем: я — главнокомандующий, а он, Александр, действует через мою голову, отдавая приказания генералам, кои мне формально не подчинены, — горестная мысль опечалила светлейшего. — Нет, молодой человек, урок Аустерлица не пошел впрок нашему императору. Он по-прежнему, как избалованная дама, хочет непременно нравиться всем и выглядеть одинаково приятным, скажем, сначала Бонапарту, теперь — всей Европе как ее защитник и будущий избавитель. А мне, старику, опять платить за побитые горшки! Вон и меня не хотел государь ставить во главе армий.
А поставив, покоряясь воле общества, отрядил ко мне в начальники штаба тупицу Беннигсена, чтобы копать под меня.
Сметливый, видать, этот полковник, недаром долгое время обретался под боком у Бонапарта. Набрался, чаю, ума-разума по части стратегии да тактики. У нас же все генералы знают только одну науку — дворцовый политес.
Вишь, как правильно понял этот флигель-адъютант, что потребнее для отечества: армию сберечь или положить всех русских парней одного бахвальства ради.
Может, стукнуть мне на сей раз кулаком: не суйтесь, ваше величество, в дела, коих не разумеете? Да что изменится? Только себе навредишь да какому-нибудь Беннигсену уступишь место, чтобы вконец дело загубил. Не православный он, до сей поры, сколько живет в России, русского языка толком не знает, по-французски иль по-немецки ему все штабные бумаги переписывать изволь!
А все же надобно было мне тогда, на Праценских высотах, настоять на своем: не отдам, мол, армию в мясорубку! Ан стерпел да свое же, православное, воинство и погубил.
Вот и нынче — хитрю, дипломатничаю».
— А что, Чернышев, говорят, Швеция отложилась от Бонапарта? — спросил, чтобы заглушить в себе горечь. — Своего давнего врага — Турцию — я тоже вывел из Наполеоновых сателлитов, как тебе, должно быть, известно. Заключил с турками мир. А лишить дом сразу двух таких опор — крыша рухнет. На сии две державы у него, супостата, главный расчет был — поджечь нашу матушку-Россию с двух крайних углов, а сам он тем временем, как предводитель шайки, — напролом в дверь.
Ныне все, что он построил в уме, рухнуло. Да так, что обломками придавило самого. А мы еще сверху навалимся.
И снова высморкавшись:
— Перепиши-ка, голубчик, по-французски государев рескрипт для Беннигсена. Пусть и он поразмыслит над ним. А то пожалуется царю, скажет, что я утаил. Ну а поутру ступай далее. Не смею задерживать более, полковник. Государю же передай: с планом его я согласный.
