— Красивая женщина — это крепость, которую надо брать штурмом, — хвастался среди друзей Канувиль, всякий раз прозрачно намекая на свою связь с одной из самых высокопоставленных дам.
Что было для Полины существование без бесконечной череды увлечений? После потери Монтрона даже Канувиль ее не всегда мог утешить. Когда за ней волочится бесконечный шлейф, а она каждый день отдаст предпочтение новому избраннику, — вот ее привычное состояние. А тут — еще и дала брату слово.
Помните, как она сетовала на свое одиночество Чернышеву и Каблукову в Сен-Жерменском лесу? Ныне ее лишили и Канувиля, и она оказалась действительно теперь как пташка-пленница в золоченой клетке.
Отправила гонцов к Неаполитанской королеве с мольбою приехать, чтобы вдвоем повлиять на брата и вернуть Канувиля. Но у Каролины оказались свои заботы — о собственном троне, который чуть не зашатался под ними, Мюратами.
И тоже — из-за брата-императора.
Так и случился, можно сказать, единственным утешителем княгини Боргезе поздней осенью восемьсот одиннадцатого года Платон Иванович Каблуков, помощник русского военного атташе в Париже. А лучше сказать, правая рука тайного агента российского императора — и сам тайный агент."
"А соглядатаи Савари уже строчили в Париж донесения, в которых то и дело мелькала фамилия: Каблунков, Кулунков, а иногда и правильно — Каблуков.
Следовало покидать не только Ахен, но и сам Париж. Неопровержимые свидетельства того, что война разразится сразу, как кончится зима, в крайнем случае с конца весны, Чернышев отправлял и отправлял домой, в Петербург и с особыми, приставленными к нему курьерами, и посольской связью. Теперь явилась задача — вызволить из-под надзора Каблукова и себя.
С Платоном оказалось проще — Чернышев сам приказал ему собираться в дорогу, благо накопилось немало настоятельных сообщений, которых ждал Петербург.
С конца восемьсот одиннадцатого года, несмотря на все видимые ласки Наполеона и пылкое примирение с Савари, слежка за Чернышевым становилась все более явной и представляла все возрастающую опасность.
Он уже не однажды намекал на то, чтобы в Петербурге нашли способ его отозвать.
