И сотрите с лица сажу. Вы не ранены?
Какая рана, какая сажа? Ах да, он размазал, видно, гарь на лице. Правда, правая рука болит в плече — ударился, вероятно, о раму окна, когда выносил последнюю жертву. И, кажется, обжег кисть левой руки. Но о каких ушибах и ссадинах теперь думать, когда там, в огне, ждут?
— Слушать мою команду! Построиться в две шеренги. За мною — бегом!
Так ли у французов принято, те ли команды? Об этом — тоже недосуг! Представил себя точно в бою под Фридландом, когда вот так же с несколькими казаками искал, как спасти людей.
Тогда нужен был брод, чтобы уйти от огня и смерти. И теперь надо спасать от огня, чтобы не дать погибнуть тем, кто оказался в несчастье.
Поднял с пола мальчишку-офицера, похлопал по щекам. На лице проступил румянец. Передал солдату, чтобы тот помог бедняге выбраться наружу, а сам — туда, где упала крыша.
Теперь не узнать того места. Ползала — сплошной костер. Навстречу с разметавшимися волосами — чье-то знакомое лицо.
— Мадам Ней?
Она падает к нему на руки и теряет сознание.
Он выносит ее наружу. Тут уже появились доктора, и помощь оказывается немедленно — кто-то растирает виски, дает понюхать спасительной ароматной соли.
У самой двери — Куракин. На нем разорван фрак, лицо перепачкано гарью, лоб перевязан платком. Французский офицер поддерживает его под руку.
— Александр Борисович, голубчик, что с вами? — бросается к нему Чернышев.
— Саша! Я теряю силы. О Господи, не дай мне умереть! — сквозь рыдания прорываются стенания князя."
"Посол дороден — настоящая туша.
Его не поднять, кажется, не взвалить на плечи. И все же Чернышев как-то ухитряется взвалить его на загривок и отнести к карете.
— Успокойтесь, Александр Борисович. Теперь вы вне опасности, а я пришлю к вам доктора.
«Эх, незадача! — думает Чернышев, спеша назад, к обломкам павильона. — Не дай бог князю попасться сейчас на глаза Меттерниха — какая прекрасная мишень для новых острот!»
В пылающем зале — только пожарные и солдаты.
— Месье полковник, там — женщина! — подводят Чернышева к обгоревшему, изуродованному трупу.
Тело укладывают на носилки, тащат бегом к докторам. Кто-то протискивается вперед, узнает:
— О ужас! Кажется, это невестка князя Шварценберга.
Наполеон поворачивает голову. Глаза его непроницаемы.
— Полковник Чернышев, прошу вас выразить князю Шварценбергу соболезнование от моего имени. Или нет, постойте. К господину австрийскому послу направитесь вы, герцог Ровиго. Ваша жена уже вне опасности.
Крики стихают.
