И вот под конец (по словам мистера Симпкинса) они набросились на него самого – на двери церкви, где они его догнали, до сих пор виден след. Это чистая правда, мистер Симпкинс показывал мне эти отметины. Он был лорд, и окрестили его именем нечестивого царя из Библии; о чем только думали, давая ребенку такое имя!
– Сол его звали, иначе Саул, – вставил дядя Олдис."
"– Точно, Саул, спасибо вам, господин доктор. И как раз царь Саул, как сказано в Библии, вызывал духи мертвецов, до того мирно спавших в своих могилах.
Ну не чудно ли: молодой лорд носил это самое имя, и дедушка мистера Симпсона видел из своего окна, как он темной ночью бродил по кладбищу со свечой в руке от могилы к могиле, а они следом по траве. А как-то раз, ночью, он подошел прямо к дому старого мистера Симпкинса, к тому окну, что выходит на кладбище, и прижался носом к стеклу: хотел знать, не видит ли его кто-нибудь в комнате. Ну, тут старому мистеру Симпкинсу пришлось скорчиться под окошком и не дышать, пока он не услышал удалявшиеся шаги и шелест травы за ними.
Утром мистер Симпкинс выглянул из окошка, а в траве следы и мертвые кости. Да, злой он был ребенок, но пришлось ему за все ответить и тогда, и потом тоже.
– Потом? – Доктор Олдис нахмурился.
– Да, господин доктор, все это повторялось ночь за ночью и во времена старого мистера Симпкинса, и во времена его сына – отца нашего мистера Симпкинса, – да и при нашем мистере Симпкинсе тоже. Прижмется к окну, в особенности когда вечер холодный и в доме разведут огонь, уткнется носом в стекло, руки дрожат, рот то раскроет, то закроет.
Простоит так с минуту, а затем уходит обратно в темень, на кладбище. Но открыть окошко они и подумать не смеют, хоть и жалко смотреть, как бедный мальчуган зябнет, да и от года к году становится все прозрачнее.
Верные слова повторяет наш мистер Симпкинс за своим дедушкой: «Когда сердце усохло, то и призрак выходит тощий и уродливый».
– Да уж, – произнес дядя Олдис внезапно – так внезапно, что миссис Мейпл осеклась.
– Спасибо. А теперь пора расходиться.
– Но, дядя, – встрепенулась Мэри, – разве ты не собираешься открыть шкаф?
Дядя Олдис покраснел, буквально вспыхнул.
– Дорогая, – проговорил он, – можешь порицать меня за трусость или хвалить за благоразумие – как тебе угодно. Но я не только никогда сам не открою ни шкаф, ни комод, но и не дам ключи ни тебе, ни кому другому.
