Я раньше обкладывала пол подушками, но клянусь, он ни разу не падал.
Демьян кашляет во сне и поворачивается на бочок.
Алекс поправляет одеяло, наклоняется и нежно целует сына в макушку. У меня сердце щемит от этого, отворачиваюсь.
Мы выходим из спальни, я прикрываю дверь. Иду в кухню, наливаю себе воды. Пью жадно, все это время Алекс стоит на пороге. Рассматривает обстановку.
Здесь практически ничего не поменялось с его последнего визита. Я только углы обклеила, розетки обезопасила да продала стеклянный журнальный стол из гостиной.
Алекс подходит к детскому стулу, берет игрушечного жирафа.
— Тебе, наверное, пора, — говорю сипло. — Спасибо, что приехал и помог. Я чуть с ума не сошла.
— Я для этого и прилетел, — произносит он. Садится за стол, крутит в руках игрушку, разглядывает.
— Чтобы помогать мне? — нервно бормочу. — Или контролировать, как я твоего сына воспитываю? Вот, смотри, — развожу руками так резко, что остатки воды выплескиваются на пол. — Упал, чуть не убился. Вот такая мамаша, не чета твоей.
Это ты собираешься сказать мне?
Хватаю полотенце, вытираю лужу. Волосы падают на лицо, зажмуриваюсь и борюсь с порывом расплакаться.
Ну зачем, зачем я ему позвонила?! Это какая-то дебильная привычка из прошлого — всегда искать в Алексе поддержку. Знать, что он поймет и примет, что бы ни случилось. Что бы ни натворила!
Да нет, не примет. Не поймет. Пора бы усвоить.
— Не это.
— А что тогда? — Швыряю полотенце в угол и выпрямляюсь. — Похвалишь?
Бросаю взгляд на себя — майка в засохших красных пятнышках.
Снова голова кружится. Я сжимаю пальцы в кулаки.
— Напомню. — Алекс задирает подбородок, показывает. Темную щетину разрезают белые черточки. — Пять шрамов на бороде. — Наклоняется. Тычет пальцем: — Семь на лбу. На голове хуева туча, но ты видела, — криво улыбается. — Когда брила меня налысо.
Отворачиваюсь. Беру губку и протираю стол. Моя первая стрижка не удалась, было дело. Алекса пришлось обкорнать под шесть миллиметров. Оказалось, у него и правда много шрамиков на голове, большинство родом из детского дома.
Он там носился, никто особо не смотрел. Я как увидела, дурно стало. Но волосы настолько густые, что скрывают травмы.
Сглатываю.
— Ты их получил еще в детском доме. Это другое.
— Не только. Не знаю, как пояснить тебе. Я себя в год, конечно, не помню, а потом уже ума побольше было, как и самоконтроля. Но смысл остается тем же: когда что-то сильно нравится, внутри возникает такая нестерпимая потребность, что действуешь порывом.
