Сегодня выяснялось, что опасения Анчутки, пусть и частично, но имели под собой основания. Как минимум понятно было, что Пельмень в кого-то серьезно врезался.
Колька попытался провентилировать вопрос:
— В кого хотя бы?
Яшка поклялся:
— Знать не знаю, чтоб я сдох. А если хочешь мое мнение, то кто-то из порядочных, скорее всего, фабричных. Потому что все-таки домой он возвращается, не виснет где-то. И вряд ли кто из покладистых, потому как если бы… — Он замялся, подбирая слова, Колька помог:
— …то тебе бы сразу донесли.
Ну ладно, а что за кипеш прямо сейчас?
— А прямо сейчас он как вернулся, так и лежит, — угрюмо пояснил Анчутка, — весь опрокинутый, как дырявый таз. Рухнул на койку, прямо в рубашке и брюках, отвернулся к стене. И водкой от него несет."
"— У-у-у-у, — протянул Колька серьезно, — вот это паршивенько, если лежит и молчит.
— Ни-ни. Я к нему и так, и эдак — он только рычит да огрызается.
…В комнате, которую занимали друзья, стояла тревожная, противоречивая атмосфера. С одной стороны, было чисто прибрано — постаралась одна из безымянных Яшкиных обожательниц, — пахло неплохим одеколоном типа «Кармен» (подарок еще одной) и чистыми отглаженными (руками третьей) рубашками, сложенными на газетку стопкой.
Со другой стороны — попахивало уже подкисшими подмышками и ношеными носками плюс алкогольными парами, которые источал Андрюха. Сам он, как и доносил Яшка, лежал на встрепанной кровати, правда, теперь пузом кверху, но по-прежнему прямо в новехонькой рубашке и некогда выглаженных брюках.
И к тому же курил, щедро осыпая все вокруг пеплом.
— А, Колька. Здорово.
Вид у него был хотя и помятый, но бодрый, однако было видно, что он страдает. Это следовало из того, что Андрюха, вертанувшись на живот, запустил руку под кровать и извлек бутылку, несомненно, самогона.
Гурман Анчутка скривил презрительную морду, но неузнаваемый Пельмень совершенно не считался с чувствами друга. Колька, осознав, что потребуются жертвы, лишь заметил:
— Что ж ты один? И закусить бы, — а Анчутке вполголоса предложил: — Сходи куда-нибудь.
Тот, понятливый, моментально испарился.
— …Еще? — спросил Пельмень после того, как осушили по второму полстакану.
— Ты объясни сначала, что стряслось, а то я на голодный желудок прям тут и усну.
Андрюха некоторое время держался сурово и молчаливо, но в итоге полтора стакана жесткой самогонки свое дело сделали. Крякнув и закусив тем, что бог послал (куском подсохшего хлебушка), Пельмень разразился:
— Сам знаешь, я не по этой части.
