Вопрос с Хламовым, кажется, решен…
– Не рискуй, Яков Михайлович… – Хламов передвинул больную ногу, улегся на живот. – Скоро беляки всей массой попрут – хрен тогда уйдете. Обложат скалы, переделают, как цыплят.
– Тебе-то какая забота? – зло откликнулся Субботин. – Знай лежи, а мы уж о себе позаботимся. И о тебе попробуем.
– Не надо обо мне заботиться, – вспыхнул Хламов. – Сам понимаю, где хана, а где солнышко. Уйду в тайгу – все равно подохну. А тебе еще груз для Питера в укромное место сховать надо…
Петруха многозначительно засопел, намекая, что в словах товарища сокрыта истина.
Субботин предпочел помалкивать. Не любил он оставлять товарищей в беде. Много гадостей в жизни совершил – и с дурными компаниями якшался, и купцов на байкальских трактах грабил (когда надоедали идейные споры и хотелось кровь погонять, а заодно партийную кассу пополнить), и стрелял идейных врагов – в массовых количествах, вместе с женами, детьми и дальней родней. Но это идейных. Имел он свой кодекс и не любил его нарушать.
Передовой дозор ненамного опередил основные силы. Уже скрипели подводы, ржали измученные кони. К бою враги готовились заблаговременно – не сунулись в капкан толпой и с подводами. Несколько белопогонников мелькнули в конце гряды, перебежали, попадали в густую траву. Шевельнулись лапы елей. Субботин запустил по дуге длинную очередь. Того и ждали – засечь огневую точку. Застрочил ручной пулемет – свинцовый ливень пронесся над головой."
"– Ух, е… – Петруха клацнул челюстью, захлопал широко испуганными глазами.
«Хорошо, что боится, – подумал Субботин. – Только дурак не боится». Он тоже засек пулеметчика – в ямке засел, на краю ельника. Выпустил прерывистую очередь, стал дожидаться, пока Петруха, не выходя из положения «плашмя», сменит ленту. Пулеметчика, похоже, зацепил: тряслись ветки, кто-то за пятки оттаскивал раненого. Но враги уже подбирались: трое или четверо охватом крались по лесу, остальные осваивали скалы – перебегали, прикрывая шальными выстрелами товарищей.
Кто-то предпринял попытку вскарабкаться на скалу, но попытка не прошла – скалолаз свалился на руки товарищей. Другому повезло больше – зацепился за край, подтянулся, залег на верхотуре.
– Все, Субботин, порезвились! – прорычал Хламов. – Гони «максимку» и кыш отсюда – оба! Как дети малые…
Действительно, хватит играть в благородство. Чай, не офицеры с их архаичным понятием долга и совести.
