Правда, многие из них уже оценили силу объединенной Македонии, они богатели, грабя побежденные города. Но еще были живы те, которые не забывали о своей бедной, но гордой знатности, о своей неограниченной власти хотя и в нищей, но собственной вотчине. И Филипп знает: они воспользуются любым удобным моментом, чтобы вернуть эту власть и эту независимость.
«Только я этого момента не допущу, – думал Филипп, – нет, они этого не получат!»
Филипп улыбался. Но его единственный глаз остро и внимательно пробегал по лицам своих приближенных.
Все были навеселе, шутили, смеялись. К кому бы ни обращался Филипп, все смотрели на него открыто и дружелюбно, все были его друзьями, товарищами, этерами, преданными своему царю.
И все-таки где-то здесь таилась угроза, как змея, которая спряталась за камнем и ждет момента, чтобы броситься и ужалить. Но где?
Филипп заметил, что около него, стараясь занять местечко поближе, все время оказывается молодой этер из знатной македонской фамилии Павсаний.
«Опять этот со своими жалобами, – с досадой подумал Филипп, – Аттал оскорбил его, Аттал обидел его… Так что ж мне теперь, ради этого мальчишки выгнать из Македонии моего родственника и полководца? Пора бы перестать лезть ко мне со своей чепухой!»
Филипп, избегая мрачного взгляда Павсания, отвернулся.
И тотчас забыл о нем.
Но не прошло и пяти минут, как Филипп увидел, что Павсаний опять шагает рядом с ним.
«Вот привязался! – Филипп мысленно выругался. – Торчит перед глазами, как… не знаю кто!»
– Не надо омрачать праздника, Павсаний, – сказал он дружелюбно.
– Ну можно ли из-за какой-то шутки, правда грубой шутки, – но ведь ты же знаешь Аттала! – так сильно огорчаться? Все уже давно забыли об этом. Забудь и ты.
– Никто не забыл, – с мрачным упорством возразил Павсаний, – надо мной смеются. Даже царица Клеопатра…
– Ты и к ней ходил с этим?
– Да, я просил…
– И что же она?
– То же, что все. Засмеялась.
– Ну вот видишь, никто этого не принимает всерьез."
"– Поэтому я и жалуюсь, что моей обиды никто не принимает всерьез.
И я еще раз требую, чтобы ты восстановил справедливость и наказал Аттала.
– Клянусь Зевсом, Павсаний, – нетерпеливо сказал Филипп, – я, кажется, многое сделал для тебя, чтобы загладить эту глупую выходку Аттала. Я приблизил тебя к себе, к своему двору. Неужто еще не довольно? Ты мало ценишь мои милости и чрезмерно мнишь о самом себе!
– Ты не накажешь Аттала, царь?
– Нет, я не сделаю этой глупости.
Филипп отвернулся и перестал замечать его.
