И даже то, что и не собирается выполнять.
Как весело, как красиво праздновали их свадьбу!
Выше кровлю поднимите — О, Гименей![6]Выше, выше, плотники, — О, Гименей!Как Арес, жених идет, — О, Гименей!Выше он всех самых рослых — О, Гименей!Она, под густым покрывалом, сидела в роскошной колеснице рядом с Филиппом, почти не дыша от счастья. Целое шествие сопровождало их, когда Филипп вез ее из Эпира в свою Пеллу. Олимпиада и сейчас слышит веселые, звенящие голоса флейт и свадебной песни…
Все внезапно умолкло – в покои вошла кормилица с ребенком на руках.
Олимпиада подняла ресницы, праздничные огни в ее глазах погасли. Она поняла – Филипп не придет.
Филипп старательно мылся в купальне, в ванне из обожженной глины. Горячая вода смывала все – и пот, и усталость, и кровь погибших под его мечом врагов, и его собственную кровь… Вода бурно плескалась из ванны на каменный пол и сбегала ручейком по желобу в подземную трубу, куда уходила вода со всех дворов обширного царского дома.
Чистая одежда обняла тело свежестью и прохладой.
Филипп вышел из купальни. Усталости как не бывало. Переступив порог, он с наслажденьем вдохнул текущий с гор запах леса, запах цветущей липы и разогретой солнцем смолистой сосны.
Справа, за колоннами портика, наполненного прямыми лучами солнца, виднелся продомос, вход в самый дальний, уединенный покой дворца – гинекей, комнаты его жены, дочерей и служанок. Там сейчас его светлоглазый сын. Захотелось еще раз взглянуть на него, потрогать его, увидеть его улыбку…
Надо пойти.
К тому же и Олимпиада давно ждет его, он это знает. Да, он сейчас пойдет к ней, ведь она его жена, мать его сына.
Филипп решительно направился в гинекей. Но вошел в продомос, и шаг его замедлился, застыл.
Это не приснилось ему, нет, это видели его глаза, его собственные глаза. Он зашел как-то утром к своей жене, открыл дверь. Олимпиада спала. А рядом с ней, на ее широкой постели, лежала большая змея!
Филипп тогда тихо затворил покои и ушел. С тех пор он никак не мог подавить в себе отвращения к жене.
Он был убежден, что жена его – колдунья.
Вот и сейчас он остановился, борясь с этим отвратительным воспоминанием.
– Нет, – наконец прошептал он, – клянусь Зевсом, я не могу ее видеть!
Он повернулся и крупным твердым шагом ушел на свою мужскую половину – в мегарон.
Здесь, в большом зале, уже дымился очаг, поднимая копоть к самому потолку. Пахло жареной бараниной, что-то подгорало. Слуги торопливо готовили обед.
