Разливая, приговаривал, чтобы паузу заполнить:
— Вот это — это… один олигарх говорил, что круче нету… А это — это из Испании с уважением прислали — вроде бы какой-то гений любил… а это… это… хрен знает, что это, но, думаю, не отравимся…
Когда у всех было налито, Юнкерс поднял высоко свой стопарик и сказал весело, но с надрывом:
— Давай, ребята, закусь разбирай, чтоб быстро не напиться! Схряпаем это усе! Мы ведь можем и сало, лично я больше всего люблю жареную картошку с докторской колбасой, но! Но сегодня мы будем есть ЭТО! Вот так им всем!
Он заражал своей энергией — и аппетит просыпался даже у тех из гостей, кому поначалу и есть-то не очень хотелось, — да как удержаться в таком раблезианском, но очень русском разгуле?"
"— Пью за Петра! — Юнгеров опрокинул в себя стопарь, закусил чем-то с чьей-то тарелки, подышал носом и, пока все заедали тост, начал негромко рассказывать — впрочем, акустика в «кухоньке» была отменной, так что слышали все отчетливо каждое слово, даже на противоположном конце людоедского дубового стола: — Итак, Петр Крылов, прошу любить и жаловать! Первый он мне под руку подвернулся — стало быть, так тому и быть! А дело было так: много лет назад, в другой жизни, привезли меня в один таежный лагерь.
Не скажу, что как падаль по грязи волокли, но и малиновые дорожки не стелили… Подустал я от всей этой пурги на корточках, от овчарок промозглых и вохры в вонючих тулупах.
Чуть отоспался на новом месте — и зовет меня к себе кум[3]. Ну, захожу. Захожу так — уважая себя, но настороженно. Мало ли… А вдруг — там устав такой, что с порога да в рыло? А за столом сидит человек, лоб трет устало. И спрашивает вдруг: «А чего это ты шапку в коридоре снял, а не при мне в кабинете?» Я молчу, руки на яйцах замочком сложив. Ну не за спиной же мне их держать, как мужику?! А он снова спрашивает: «Откуда и зачем?» Мол, не звали.
А я ему: «Пришел за дело, но вину не признаю, да и не доказана она, кстати!» Он ухмыльнулся и зубом цыкнул: «Чую, звонком[4] отсидишь». Я в ответ: «Не хотелось бы, конечно, но ежели именно так родине-матушке надо — готов пострадать, пика не услышишь!» Он: «Все семь?» Я: «На одной ноге, ежели поперло на характер!» Да… И вот посмотрел ты тогда на меня, Петя, по-человечески.
