И что мне потом делать было? Орать: граждане, возбуждайте дело, проводите расследование, не верьте мне, подержите меня в камере месяца два с половиной и выпустите потом с клеймом театрального мерзавца?!
Штукин наконец-то прервал свой монолог и чуть подрагивающими пальцами вытащил из пачки новую сигарету. Полковник, нахмурившись, водил указательным пальцем по скатерти:
— Да… осадок, конечно, неприятный…
Валера даже слегка подскочил на стуле:
— Неприятный? Да это страшный сон, а не осадок…
Они помолчали, а потом Ильюхин задал новый вопрос:
— Ну а что там с картинами какими-то?.
.
Штукин усмехнулся и понимающе кивнул:
— А, даже вон оно как… И про картинки тоже… Мотив, стало быть, увидели?
Полковник устало покачал головой:
— Это не я так думаю.
— А кто?
Виталий Петрович ничего не ответил, и Штукин снова усмехнулся:
— Картинки… Ну, оставил их у меня один мудило, прежде чем по Владимирке почапать, а потом сам, видимо, и замутил канитель. Знал бы я об их ценности — так что, стал бы его в камеру пристраивать?! Откусил бы долю — и разбежались бы… Что, не знаете, как это делается?!
— Знаю, но не делал.
— Да бросьте вы, Виталий Петрович, — махнул рукой Валера. — Мы же не в воспитательном отделе! У нас опера получают по сто пятьдесят долларов, а живут минимум на 500–600! И все честные… Каждый день каждый мусор думает — как, что и где украсть!
— Каждый?
— Каждый! Только в отделениях воруют при шмонах на малинах и отпускают налетчиков. А в управлениях крышуют рестораны и отпускают черт знает кого! А постовые — грабят.
А участковые… Да что я митингую?! Я все это видел и трогал своими руками. И человек, который меня уверяет, что все это только отщепенцы, — он либо наивен, либо не хочет со мной откровенно говорить…
Полковник очень грустно и совсем устало улыбнулся:
— И что… других совсем нет?
— Есть!! Ильюхин!!! И он такой один!
— М-да…
После долгой, очень долгой паузы Валера уже почти спокойно и даже чуть виновато пробормотал:
— Ну, вы же сами хотели, чтобы я говорил то, что думаю.
— Конечно, — кивнул Виталий Петрович. — Ты знаешь, у меня такое ощущение, что вот это все мне бы хотели сказать и еще десятки других людей. Но они почему-то не говорят. Печально. Лучше, когда говорят.
Штукин язвительно ощерился:
— Смотря что говорят. Иногда лучше жевать, чем говорить! Я тут недавно видел выступление по телевизору руководителя УСБ. Он все обещал ряды чистить. Никто не спорит — дело нужное, дело хорошее. Так вот: я обратил внимание на его часы.
