Господин Николенко родился 23 февраля 1955 года. Егор еще раз все тщательно перепроверил и, уличив таким образом Зою во вранье, снова перезвонил ей и тусклым голосом зачел все установочные данные на супруга.
Николенко, естественно, взорвалась — и это, конечно, была нормальная человеческая реакция. Она-то обманывала Якушева, чтобы не делать ему больно, а он, получается, ее же добротой стал ее же в нос тыкать — такая, видимо, логика преобладала в эмоциях Зои Николаевны:
— Я не девочка тебе, чтобы ты меня ловил на вранье! Давай прямо сейчас встретимся и поговорим — раз и навсегда!
— Давай…
— Выходи в сад Академии художеств!
Садик располагался в нескольких минутах ходьбы от 16-го отдела.
Когда Егор прибежал туда, Николенко уже сидела на скамейке и нервно курила, глубоко затягиваясь.
Сначала их разговор был очень нервным и эмоциональным, но постепенно Зое удалось сделать его размеренным и взрослым:
— Егор, ты пойми, получается, что до встречи с тобой у меня не было проблемы, но было скучно.
А теперь мне нескучно, но тревожно. То есть — исчезла комфортность, к которой я привыкла, и появилась проблема. Это не значит, что ты мне не нравишься. Но проблема мне мешает. Я стала озираться на собственную тень, стала раздражительной и так далее. Что такое это «и так далее», я не хочу никому объяснять… Или я что-то должна?
Егор, сидевший на лавочке рядом с Зоей Николаевной, часто дышал, как после быстрой ходьбы. Он все время тер лоб пальцами, отчего на коже оставались красные пятна.
— Значит, я был для тебя только средством от скуки?!
Николенко раздраженно затоптала свой окурок туфелькой:
— Если это все, что ты понял из моих слов, — мне жаль. Жаль тебя и себя тоже. Я вообще чувствую, что должно произойти что-то нехорошее. Не скандальное, потому что ты — человек порядочный, а нехорошее. Мне неспокойно. Дай мне, пожалуйста, успокоиться. Если хочешь — отдохнуть.
— Отдохнуть от меня?! — уточнил на всякий случай Якушев, хотя все было и так ясно."
"— Понимай как хочешь, — устало ответила Зоя.
— Пожалуйста, — сказал Егор, встал и пошел прочь, не оглядываясь. А о чем еще было говорить?
Опер шел, тяжело переставляя ноги, но спину старался держать прямо. Щеки у Якушева горели, будто его по ним долго и со смаком хлестали. В этот вечер Егор хотел напиться до беспамятства и именно поэтому не стал пить ничего вообще. Теперь, когда ему стало очень плохо, он начал больше следить за собой, чем когда ему было очень хорошо.
