А одному — скучно, вот я и молодого прихватил — Андрюху, стало быть. Взяли три трехлитровые банки. А до деревеньки-то километров семь с гаком, это если не по шоссе, а по горным тропинкам. Ну и на обратном пути оступился я, банку с вином разбил, ногу вывихнул, да еще огромный кусок стекла себе в ступню засадить умудрился. Так Андрюха его руками вытащил, ногу мне майкой своей перетянул и километра три меня на закорках пер. И две свои банки с вином! А сам-то худенький тогда был, как подо мной не сдох — до сих пор не понимаю! Как у меня шрам на ноге зачешется — так, Андрюха, тебя вспоминаю.
Вот он, шрам-то!
И Юнгеров, сорвав с правой стопы ботинок и носок, легко задрал ногу и, вращаясь на одном каблуке, продемонстрировал собравшимся длинный толстый шрам на ступне.
— Браво! — закричала Светлана Шереметьева, балерина, известная не только в Питере, но и во всем мире. Было непонятно, к чему относился ее возглас, — то ли к героическому поступку молодого Обнорского, то ли к способности Юнкерса крутиться на одной ноге.
— То-то и оно, что «браво», — согласился с ней Юнгеров, ловко надевая обратно носок и ботинок. — Ну, потом наши дорожки немного разошлись… А когда Андрюха из своих странствий по Ближнему Востоку вернулся — я же его к себе в коллектив звал. Помнишь?
— Помню, — хмыкнул Обнорский. — Обещал мне, что я через пару месяцев на «мерседесе» ездить буду!
— И ездил бы! — убежденно кивнул Александр Сергеевич. — Если бы согласился… Сел бы потом с нами, как человек, потом бы по-человечески вышел… Но — не согласился.
Сказал: «Я в последний раз хочу попробовать по-честному!» Ну и… Нашел себе приключений на жопу. Мимо лагеря все равно не проскочил, но и сел не по-людски, вообще ни за что, потом откинулся не по-людски — с полной оправдаловкой и горячими извинениями от властей[9]. Ну а итог вы все видите. Популярность и все такое… Кстати, он в своем «Бандитском Петербурге» обо мне почти ничего и не переврал. Более того, почти четверть из того, что там есть, я же ему и рассказывал. Больше, конечно, не о себе… Так, надеялся втайне, что своего источника-то он расписывать не будет.
Расписал. Придраться не к чему — он своих намерений не скрывал, а мне в то время все по барабану было. Теперь-то мне, конечно, такой «пиарчик», мягко говоря… Но из песни слов не выкинешь, что было, то было.
— Это все уже история, — засмеялся Обнорский. — Ее исправлять — дело безнадежное. Мы все помрем, а истории наши потомкам достанутся.
— Во! — потянулся к нему с рюмкой Юнгеров.
