Опять плачет! Ну вот как быть? Я же еле торможу сейчас, еле-еле!
Не надо плакать, Свет ты мой! Не надо!
Это я тоже бормочу, уже на коленях перед ней, лихорадочно расстегивая джинсы и сдирая их до щиколоток. Света стоит надо мной, бессильно опустив руки и плача. Смотрит на меня, покорно позволяет высвободить одну ногу сначала из туфли, а потом из штанины, позволяет уложить бедро на плечо…
А я дурею от ее вида, от кружевных трусиков на гладкой коже, уже забываю про то, чего хотел изначально.
Потому что рядом со Светочкой, с моей рыжей проблемой, я всегда хочу только одного. Ее.
Света тихо всхлипывает и пытается уцепиться хоть за что-нибудь, когда я языком провожу прямо по кружеву, мягко прикусываю и легко отодвигаю мокрую ткань с пути.
— Нет… Нет… Ты с ума…
Она, кажется, только теперь понимает, что вообще происходит, до этого словно одурманенная была, не сопротивлялась.
Да и сейчас не сопротивляется. Смысла нет.
Только стонет тихо, неосознанно подается вперед, к моим губам навстречу, и всхлипывает растерянно.
А я кайфую. Наверно, даже больше, чем от обычного секса. Она на вкус нереальная, свежая и терпкая одновременно, с мягкой сладковатой ноткой. Настоящая конфетка. Такую в радость на языке катать.
Меня в этот момент не заботит, что нас могут увидеть, что моя гребанная легенда, гребанная работа… Похрен, вот реально похрен.
Моя Светочка-вкусная конфеточка дрожит все сильнее, вцепляется мне в шею, течет так сладко, что я, мне кажется, сейчас тоже кончу! Просто от ощущения ее удовольствия!
Она успевает закрыть себе рот ладошкой, чтоб слишком громким стоном не взбудоражить сонный третий этаж универа. Мелко трясется, выгибается… И… Опять плачет!
Я встаю с колен, прижимаюсь к ней, жадно целую в губы, делясь ее вкусом.
— Не плачь, Конфетка, попробуй, какая ты вкусная…
— Что ты творишь, Господи… — шепчет она, — как мне жить теперь? С этим всем?
— Счастливо. Со мной.
— С тобой? — она горько усмехается, — я не смогу, Макс. Ты — преступник, ты продаешь наркотики. Я сама слышала, только что. Зачем я пошла сюда, Господи, — шепчет она, уткнувшись в мою шею, — зачем? Не хотела же.
