И распорядился сделать все, что попросит коллежский советник Лыков.
За два часа до полуночи сыщик в третий раз навестил Саблина. Тот встретил его напряженный, со сведенными скулами.
— Ну, уходить нам или как?
— В госпитале уже выделили Авдотье отдельную палату. Ты будешь жить в служебных квартирах хирургического отделения. Я только что оттуда; вас ждут.
— Честно?
— Приказал сам Селиванов. Как бы они смели не исполнить?
— Дай Бог, дай Бог…
— Я свои обещания держу. И в Россию уедешь, когда придет время.
— Дай Бог… А сейчас чего мне делать?
— Впусти Гоги в дом, а сам оставайся на дворе.
Проследи, чтобы все было тихо. И еще, Иван Богданыч. Измени выражение лица. Не то абрек догадается.
Было без четверти двенадцать, когда Лыков услышал из сеней голоса. Он встал у комода, подобрался. Вошел высокий человек в белой бурке. Вот наглец! Сам в розыске и ходит по улицам в такой приметной одежде…
Гоги увидел незнакомца и замешкался. Азвестопуло сзади дал ему сильного пинка в зад. Бандит влетел в горницу и наткнулся на кулак коллежского советника…
Когда он очнулся, то обнаружил себя сидящим на стуле, с вывернутыми карманами.
Лыков навис над пленником и спросил нехорошим голосом:
— Знаешь, кто я?
Иосишвили внимательно оглядел сыщика и отрицательно покачал головой.
— Я — Лыков. Слыхал?
— А! Из Питера приехал. Ну, чего скажешь?
— Это ты убил семью Егошиных?
— Не помню.
Сильная зуботычина чуть не оторвала ему голову.
— А теперь как с памятью? Прояснилось? Или еще отвесить?
Абрек хладнокровно выплюнул кровь и спросил:
— Ты что хочешь, Лыков?
— Задушить тебя, тварь.
— Ну так души. Чего тянешь?
Сыщик поражался: схваченный и обезоруженный маз совершенно его не боялся.
— Скажи, где прячутся другие боевики, и я оставлю тебя в живых. Суд, правда, потом тебя вздернет, но хоть немного еще покоптишь небо…
— Врешь. Ты же все равно меня задушишь, я вижу.
— Выдай явки и будешь жить, даю слово.
— А суд меня не вздернет, потому как свидетелей нет.
Эти слова Иосишвили окончательно решили его судьбу.
Лыков понял, что если сейчас не убить маза, то он вывернется.
— Ну тогда подыхай. Не страшно на том свете ответ держать? Ты зачем ткнул ножом в шею семимесячного ребенка?"
"— Того света нет, Лыков, есть лишь этот.
— Ребенка — зачем?
— Да плакал громко, надоел.
У Алексея Николаевича потемнело в глазах. Он сглотнул и сказал:
— Ты прикончил в лавке Егошиных пять человек. За это я забью тебя до смерти. С пяти ударов. По одному за каждую душу.
