Ближе всех к хижине стояли двое, сельский староста и главарь «гадов», неопределенного возраста, узкоплечий, с широким, усеянным точками оспин лицом, приплюснутым носом и толстыми, похожими на двух жирных мокриц, губами. Его лоб пересекала широкая красная полоса с узлом на затылке. Большая пистолетная кобура на бедре указывала на то, что в этом отряде он старший.
Сельский староста, опираясь на свой бамбуковый посох, что-то негромко говорил предводителю «лесных братьев». Тот его выслушал с хмурым лицом, потом неожиданно с разворота нанес хлесткий удар тыльной стороной ладони по лицу.
Не ожидавший подобного поворота старик выронил посох и завалился на спину, а губы-слизни на лице разбойника угрожающе зашевелились. Девушки увидели, как после слов главаря стоявшие в оцеплении взяли свои автоматы на изготовку, аборигены еще плотнее сгрудились.
— Черт бы их побрал, — с тревогой в голосе произнесла Наталья и осторожно шагнула наружу. Стоя на краю скалы, она услышала за спиной прерывистое дыхание Светланы…
Поход по джунглям нисколько его не развеял, скверное настроение Куна лишь усугубилось.
Воспаленному воображению уже казалось, что злые духи-демоны проникли в его душу и, подобно кровожадным червям, пожирают ее, причиняя нестерпимую боль. Это не могло долго продолжаться, боль требовала выхода, чтобы ее смогли утолить, умаслить, дать забыться. А успокоить душевную муку можно лишь одним способом — причинив кому-то другому физическую боль.
На рассвете отряд Змея вышел к деревушке племени чам-малай.
Первое, что бросилось в глаза главарю красных кхмеров, никто из сельчан не работал, хотя время было самое рабочее. Боль в душе запульсировала, будто ноздри хищника, учуявшего запах жертвы, она проголодалась и хотела крови, хотела насладиться звуками хруста ломающихся костей и воплей ужаса.
Кун поднял вверх правую руку и резко опустил, будто рубанул чью-то голову острым мачете. Боевики правильно поняли своего командира — сняв автоматы с предохранителя, передернули затворы.
Следующий взмах, и кхмеры, разделившись на пары, рванулись к хижинам.
Действовали они по давно отработанной схеме: сорвав на входе циновку, врывались внутрь и пинками и ударами прикладов выгоняли спящих наружу. Ни один из аборигенов не попытался оказать сопротивление, они даже не кричали, осознавая, что пуля быстрее любого самого быстрого и ловкого охотника, к тому же, безжалостна. Но вскоре узкие улочки огласились детским плачем, которому начали вторить женские голоса.
