— Партии мы нужны, мы нужны ей! — Подавив волнение, сын печально добавил: — Партия не знает, что мы голодаем…
— Тогда еще ничего, тогда еще ничего. — Старик с трудом поднялся, сел на постели и с жалостью взглянул на сына. — Как ты есть секретарь… нельзя, чтобы ты свалился, ни в коем разе нельзя… Посмотри, сельчане голодают, но ни один из них не ушел в чужие края, не ропщет. А почему, ты подумал? Да потому, что верят в партию. Сын, жизнь и смерть этих четырехсот людей зависит от тебя. Знаю, и у тебя в животе пусто.
Ежели будет совсем невтерпеж с голодухи, вспомни, как мы перемогли тридцать первый год Республики[63], вспомни мать, которая умерла от голода на дороге в чужих краях. Чего бы это ни стоило, надо помочь сельчанам пережить эту весну. Сынок, отец молит тебя… молит тебя!
Тунчжун опустился перед постелью старика на колени, в глазах его стояли слезы:
— Я ваш сын, отец, я не забуду эти слова.
4. За бахвальство не взыскивают
Мясо взвесили, на весы положили и потроха. На каждого человека пришлось по девять лянов и три цяня[64].
Разделили мясо между коммунарами по справедливости. Ночью вместе с мясом поделили и оставшиеся в столовой капусту, репу, уголь. Коллективную столовую, бывшую в течение года самым посещаемым местом, без лишнего шума закрыли. В ста двадцати дворах села Лицзячжая теперь разожгли уголь, развели огонь, в котлах клокотала вода. Над горшками, медными тазами, эмалированными кастрюлями вился дымок. Варилось мясо Пестрого Тигра и еще нескольких старых быков, сослуживших людям свою последнюю службу.
— Не буду есть, кусок в горло не лезет! — бригадир Чжан Шуанси сидел, закрыв глаза и поджав под себя ноги, словно в молитве. Он оттолкнул от себя большую, расписанную синими цветочками пиалу, которую протянула ему жена.
— На кого ты злишься? — спросила она.
Чжан Шуанси вдруг вскинул руки и ну давай хлестать себя по щекам, приговаривая:
— Вот на кого, вот на кого!
Испуганная жена схватила его за руки:
— Владыка небесный! Ты же себя бьешь!"
"— Кого надо, того и бью! — И Чжан Шуанси снова принялся хлестать себя по лицу.
— За то, что врал, за то, что врал! Это ты дал липовую сводку по урожаю, ты! А теперь вот все из-за тебя бедствуют!
Так говорил и бичевал себя этот сорокалетний, невысокого роста хлебопашец. Потом его рот медленно растянулся до размеров большого ковша, и он горестно зарыдал.
С тонких, пожелтевших от табака губ этого человека ложь слетала лишь с недавних пор.
