Она всегда отвешивает комментарии по поводу моего веса, как будто она не знает, что я всегда была худой, еще с самого детства. Но можно ненавидеть свое тело и когда ты худая. Чувствовать, будто оно от тебя что-то скрывает. Чувствовать, будто оно тебя подводит.
Но Джулс права. Я похудела. Сейчас я могу носить самые маленькие свои джинсы, и даже они с меня сваливаются. Я не пыталась похудеть, ничего такого. Но та пустота, которую я чувствую, когда не ем… она соответствует моему состоянию. Она кажется правильной.
Джулс вытаскивает платье из коробки.
— Оливия! — рассерженно вопит она. — Оно что, все время было в коробке? Ты посмотри на заломы! Этот шелк такой тонкий… я думала, ты отнесешься к платью чуть бережнее. — Ее голос звучит так, будто она разговаривает с ребенком. Думаю, именно так ей и кажется. Но я больше не ребенок.
— Прости, — отвечаю. — Я забыла.
Ложь.
— Что ж, слава богу я взяла отпариватель. Но потребуется целая вечность, чтобы привести платье в порядок. Займешься этим потом.
А сейчас просто надень его.
Она заставляет меня вытянуть руки, как маленькую, и натягивает платье через голову. Когда она это делает, я замечаю маленькую ярко-розовую отметину на внутренней стороне ее запястья. Думаю, это ожог. Он выглядит свежим, и я удивляюсь, как она его получила: обычно Джулс так осторожна, она не бывает настолько неуклюжей, чтобы обжечься. Но прежде, чем я успеваю рассмотреть ожог получше, она хватает меня за плечи и ведет к зеркалу, чтобы мы обе посмотрели, как я выгляжу в платье.
Оно нежно-розового цвета, который я сама бы никогда не выбрала, потому что так я выгляжу еще бледнее. Почти такого же цвета, как этот шикарный маникюр, который Джулс заставила меня сделать в Лондоне неделю назад. Джулс была недовольна состоянием моих ногтей: она сказала маникюрше, чтобы та «сделала с ними все возможное». Теперь, когда я смотрю на свои руки, мне хочется рассмеяться: розовый блестящий лак в стиле жеманной принцессы шикарно сочетается с моей искусанной, кровоточащей кутикулой.
Джулс делает шаг назад, скрестив руки и сузив глаза.
— Оно немного висит. Боже, уверена, что это самый маленький размер. Ради всего святого, Оливия, лучше бы ты мне сказала, что тебе велико, — я бы отдала его ушить. Но… — она хмурится, неспешно выписывая вокруг меня круги. Я снова чувствую холодок и дрожу. — Не знаю, может, так оно тоже ничего. Пожалуй, это может сойти за стиль.
Я изучаю себя в зеркале.
