Всегда, во все времена, люди шли в храм, чтобы уберечь себя от напасти, почему пятого сентября две тысячи третьего года должно быть по-другому?!
– Господи… – услышала я в полуметре от себя через дверь. – Направь раба божьего на путь истинный, образумь и направь его отсюда подальше…
– Я не раб, – ныла я, стоя на одной ноге, как цапля, и подергиваясь от холода, как ребенок, грозящий обществу описаться прямо здесь и прямо сейчас. – Я раба…
– Господи, направь рабу божью…
– Батюшка, – решительно предупредила я, мысленно держа пистолет у виска проповедника, – лучше откройте.
Иначе завтра, во время молебна, я приду во двор и буду рассказывать всем, как вы отвернулись от моей беды и выставили меня, страждущую, из храма.
Через десять секунд я услышала стук отпираемых засовов. Святой отец, по всей видимости, человеком был правильным, потому как для того, чтобы послать разбудивших его рабов подальше, облачился в сутану и не забыл надеть крест. Сейчас крест матово светился в темноте на уровне моих глаз. Подняв взгляд повыше, я увидела узкое, обрамленное длинной, но весьма не пышной бородой лицо.
– Что привело тебя в три часа ночи в храм, дочь? – на меня смотрели красные от недосыпа глаза, а голос напоминал скрежет ржавых отворяемых ворот.
На темени двухметрового батюшки светилась, напоминая нимб, освобожденная от волос площадка, а те, что были по бокам, торчали в стороны, как у Бармалея из «Айболита-66».
– Беда, батюшка, – призналась я, показывая взглядом, что стою на бетоне босиком. – Клянусь, замолю все грехи, но не отправляйте меня подальше.
Я и так далеко от дома, а беда меня гонит еще… – Я стала вспоминать слова, которые, по моему разумению, должны дойти до святого отца быстрее, чем другие. – Еще далече… Зело знобит паче, аки собаку. Это… По над городом тьма непроглядная, присно вовеки веков…
Батюшка смотрел на меня, не моргая. Наверное, слушал мою историю дальше.
– На аспида и василиска наступивши… Воззываю к тебе, батюшка, и услышь меня в скорби и зле, и яви мне спасение мое.
Батюшка пригладил космы и вытер пальцами уголки глаз.
– Да ты не русская, дева?
– Наполовину. А на другую половину – латышка.
– Это зримо, – он перекрестился. – А веры какой?
– Христианской, – я уже не могла стоять на этом крыльце. – Верую.
– А крест какой целуешь?
– В каком это смысле? – растерялась я до того, что забыла о ледяном пекле под ногами. – Какой протягивают, тот и целую.
– Православный или католический? – не уступал батюшка ни пяди церковного пола.
