Продукты из хорошего супермаркета и с Дорогомиловского рынка. Ну там педикюр на дом, массаж. Короче, все большие и маленькие прелести, которые совсем не портят нашу жизнь.
Нет у меня инстинкта самосохранения. У всех людей есть, а у меня вот нет. Такая я сложная натура.
Сказала маме, что звонил муж.
– Ну и? – коротко спросила она.
– А никаких «ну» и никаких «и», – весело отозвалась я.
Мама прокомментировала:
– То, что ты, Ирка, дура, я поняла давно. А то, что сволочь, – недавно.
Я поперхнулась от обиды.
Даже слезы брызнули.
Мама объяснила мне, непонятливой:
– Не жалеешь родного человека. Нет у тебя жалости ни на грош. Что он тебе плохого сделал? Отставим, так сказать, последнюю ситуацию. Мало хорошего было? Жалел на тебя денег, притеснял, выпендривался? Капризничал без повода, ныл, занудствовал, жаловался на трудности? Строил тебя, не давал личной свободы? Муштровал? Пил, наконец? Неужели не из-за чего пойти на компромисс? Неужели вся ваша жизнь, та, что была прежде, гроша ломаного не стоит? Или просто – твои амбиции стоят дороже? А если пропадет? Запьет и – сердце? Инфаркт, например? Возраст для мужика критичный.
Вот что случись с ним – как будешь жить? Локти обкусаешь, а будет поздно.
– Ясно, – подытожила я.
– Ни черта тебе не ясно! – Мама в сердцах швырнула трубку.
* * *Поехала к Галине. Стало стыдно – у человека такие проблемы со здоровьем, а я ковыряюсь в своей ране, болячки неподсохшие отдираю.
Галка открыла дверь в старом халате, кое-как причесанная, на ногах мужнины носки и стоптанные тапки.
Тот еще видок. В квартире пыль в пять сантиметров. Пол на кухне липнет к обуви. Она шаркает, как старуха.
Пришлось засучить рукава. Прибралась, включила стиралку, вымыла посуду, сварила макароны и бросила в духовку курицу. Сестра вяло отмахивалась:
– Да брось ты это все, ни к чему.
Потом сели пить чай.
– Плохо тебе, Галь? – спросила я.
Она махнула рукой:
– А кому хорошо? Тебе вот, например, хорошо?
Я пожала плечами:
– Мне нормально.
Галина усмехнулась:"
"– Куда уж! – а потом добавила: – Знаешь, вот я думаю – нелепо прожила я свою жизнь. Бестолково как-то. Хозяйкой была по необходимости – надо же было мужиков кормить и обстирывать, а все это для меня как оброк, как наказание. Ненавидела эту рутину всю жизнь. Три раза в жизни пирог испекла, и то – шарлотку. Над сыном тряслась, а ничего, кроме его болезней, не видела. Только гланды и почки его меня беспокоили. Его доставала и себя изводила.
