Посмеивалась:
– А ты что, сомневалась? Во мне – сомневалась?
Да нет, Леля! Не в тебе – в себе! Не знала просто, что так тяжело будет. Невыносимо просто.
* * *Все хорошо, все славно. Все идет, как надо. Как и молил у боженьки:
– Только дай, только чтобы со мной!
А как там будет… Хорошо будет! Он уверен. Не может быть плохо! В подробности, правда, лучше не вдаваться, чтобы помереть раньше времени не захотелось.
Да нет, нет! Не гневлю! Она – рядом! Спит вот за стеночкой. Посапывает.
Он улыбнулся. Вышел в коридор – ботики ее стоят, пальтишко висит, платок оренбургский.
Ботики поправил – ровненько. Вот сейчас ровненько. Свои «кашалоты» отодвинул. Рядом, но – поодаль, чтобы не осквернять. Все – как в жизни.
И хорошо! Свет погасил и к себе. В норку. «Норка» – крошечная, запроходная восьмиметровка. Окно узкое, на соседнюю стену. Даже штора не нужна. Койка – не кровать. Стул старый, венский, на шатких ногах – для одежды. И табуретка у койки – вместо тумбочки.
И все – хорошо, все – отлично. Больше ничего не надо.
Потому что в соседней, в просторной и светлой, окнами на юго-запад и во двор, шторы легкие, сирийские, с нарядной блестинкой, кровать арабская, с завитушками, широченная, двуспальная. Комод и шкаф, телевизор и горка с посудой. Да, ковер еще – прабабкин, туркменский, настоящий. После войны из Душанбе вывезенный. Все, что после бабки осталось. Кроме ее могилы. Все его наследство.
И во всей этой красе – она. Богиня, царица. Лучшая из живущих на этой земле.
Аллочка. Его Аллочка.
Вот, собственно, и все! В смысле – вот оно, главное! А с остальным… Да и бог с ним, с остальным!
Главное – ни о чем не думать! Не задумываться – в смысле.
Он и старался. И даже иногда получалось. Уже хорошо.
* * *В дом его тогда притащила Нора. Полоумная, самой к сорока, а все замуж рвалась. Надеялась. Хоть кого – только бы взял. Имела на него виды. А он – как увидел Аллочку, сразу про Нору чокнутую и забыл. Хотя, от чего голову потерял, не понятно.
Ничего от нее тогда не осталось после той истории.
Как мертвец ходила – бледная, тощая, глаза измученные, больные. И правда – в гроб кладут краше. А вот надо же!
Норка кофту распахнула, бюст свой мощный раззявила. Волосы распустила, стрелки у глаз до виска. Каблуки, юбка вот-вот по швам треснет. И – ноль эмоций. Один танец с ней потоптался с мукой на лице и был таков.
И к ней, к Аллочке, сбоку на диванчик. И на кухню следом – с посудой на подносе. У раковины встал, передник надел, рукава закатал.
