Потом посмотрела на мужа и сказала:
– Собирай, горемыка! – и в сердцах добавила: – Я помогу, мудила ты мой грешный!"
"Ульяна в стороне не осталась. Активно участвовала в процессе. Советовала, что взять, а что оставить.
Кира, стиснув зубы, молчала. Ей хотелось только одного – чтобы эти уроды поскорее выкатились из ее квартиры. Мужа она почти ненавидела.
Когда они наконец убрались, Кира села на кухне и допила бутылку водки. Открыла окно и глянула вниз. Этаж был хороший. В смысле – высокий. Одиннадцатый этаж.
Подходящий. Кира увидела козырек над подъездом, потом подошла к другому окну – в другой комнате. Под ним козырька не было. «Отлично! – подумала она. – Как повезло! Получится быстро и сразу».
Но, слава богу, не получилось, раздался звонок. Кира долго не брала трубку, а телефон все разрывался. Кира ругнулась и ответила. Звонил сынуля из Праги.
– Мам! – заорал он. – Я женюсь! Динка беременная!
«Так. Еще одна, – со злостью подумала Кира. – «Что они все, одурели», как пел великий бард Окуджава.
Но прыгать вниз расхотелось – просто потому, что впереди опять были дела, опять хлопоты. И без нее опять не справлялись. Даже этот болван Толик не смог без нее ни остаться, ни уйти.
И Кира поняла, что она опять отвечает за все. Потом она вспомнила, что Динка – вполне симпатичная и нормальная девочка. Хозяйственная и серьезная. Из таких получаются хорошие жены. Да и сыну уже пора, встретилась приличная девочка – женись. А то довыбираешься, знаем.
Сын просил Киру приехать. Она сказала, что разберется с делами – и к ним.
Хорошо сигануть не успела – из-за этого ничтожества в семейниках, прости господи!
Сначала были на Толика только злость и ненависть, разрушительная, дикая, пожирающая изнутри. Потом стало хуже – появилась ревность. И она была не слаще. Да что там – это было еще хуже. Перед глазами стояла пышногрудая Ульяна и вращала своими роскошными бедрами. Издевалась, короче. От ревности у Киры подкашивались ноги и все время тошнило. Она еле успевала добежать до туалета – словно беременная была она, а не Ульяна.
А вот Толик поныл, поныл и прижился. Правда, по старой привычке звонил Кире и стучал на свою молодуху: то не бульон сварила, а какую-то мерзкую грязно-серую бурду. «Пену не сняла, представляешь?» То рубашки постирала – белые с цветными, все изгадила. То пылесос стала вытряхивать на кухне – во, придурочная!
Толик искренне возмущался и искренне жаловался. Кире это скоро надоело. Жалеть его расхотелось.
