И всегда, кстати!
Потому, что это была его женщина! И какой там возраст и недостатки! О чем вы говорите! Смешно!
Он видел все ее морщинки, усталые глаза, потяжелевшую грудь.
И так, как он любил ее сейчас, сегодня, в этот момент абсолютного безумия и сумасшествия стихии, он не любил ее ни-ког-да! Ее – свою родную. Свою жену. С которой прожита лучшая часть его жизни. Лучшая – это он знал точно. Смешно было бы спорить!
Он узнал, понял, что не может жить без нее!
До него это, слава богу, дошло! И он очень надеялся, что вовремя, что не опоздал.
Прости его, Господи, за самоуверенность! Просто – прости. И еще – пожалей!
Мы уснули вымотанные и опустошенные. Да и безумство за окном начало постепенно стихать – тоже, видимо, притомилось.
Неожиданно рано утром проснулась и села на кровать. Кружилась голова и подташнивало. Сколько же я вчера выпила? Наверное, бутылки полторы точно. Я, которой всегда хватало двух рюмок коньяка или водки или одного фужера шампанского.
Покачиваясь и шаря ногами по полу в поисках тапок, я подошла к окну.
Небо, набухшее, серое и тяжелое, висело как напоминание о прожитой ночной стихии. Море, темное, мышиного цвета, было тревожно и все еще беспокойно. На мокром песке валялись обрывки бумаги, покалеченные зонты и пляжные кресла, бутылки всех мастей и рваные полотна ткани.
И еще было очень тихо. Очень беспокойно и тревожно тихо.
Я зашла в ванную. На раковине лежал мой любимый… раненый сарафан – конечно, по-прежнему в винных разводах. Я пустила горячую воду и начала остервенело тереть испорченную ткань.
Фигушки вам! Ничего не помогало. Ничего. Пятна стали чуть бледнее, чуть более размытыми. Но все они были на местах. Устав, я села на край ванны и разревелась.
Что я жалела больше в эти минуты? Свой многострадальный сарафан или свою покалеченную жизнь?
Пятна, пятна… Пусть поблекшие, но несмываемые эти чертовы пятна! И они всегда будут на моей душе. Никуда они не денутся! Три, жмыкай, посыпай солью или даже новомодными средствами. Как там говорила Ритуля: «Я забываю, но я помню…»
А я по-прежнему помню.
Даже этой ночью я все помнила. Правда, это мне ее вовсе не испортило, эту ночь. Но ночь прошла. Всё, говорят, проходит. Или не всё? Или своя, родная приживалка-мышь по-прежнему сидит и скребет своими мелкими и острыми коготками. По сердцу.
Я – помню.
Я зашла в комнату. Он спал – безмятежно и спокойно, как ребенок. Счастливо так дрых. Мне почему-то захотелось его ударить. Сильно, наотмашь. По лицу.
