Он обнял дерево, прижался так крепко, что кора впилась в кожу; он тёрся щекой о шероховатость коры, будто оставлял пахучую метку, а потом отодвинулся — и бросился бегом в лес. Бежал легко и свободно через лес, мимо деревьев, не на охоту, а ради радости бега.
Через подлесок он проскакивал, будто и не замечая его. Только однажды я это видела — как деревья и кусты радостно перед ним расступаются, отворачиваются, будто зелень — это вода, и он ныряет в ней, бежит, уклоняется, вертится, подставляет себя под ласку ветвей и сучьев, ощущая под ногой живую траву.
Эта жизнь не бежала, не пряталась, она вся была живой, живой так, как мало кто из людей может понять.
Ричард бежал, унося меня с собой, как было когда-то в одну давнюю ночь. Тогда он держал меня за руку, и я старалась не отстать от него, понять. Сейчас это выходило без усилий, потому что я была у него в голове, в нем самом. Эта ночь была для него живой в таком смысле, в каком никогда не была для Жан-Клода или для меня. Я — слишком человек, а интерес Жан-Клода к жизни слишком поверхностен.
Никто из нас не может ощутить того, что дарит Ричарду его зверь.
Что-то коснулась моей руки, и я отдёрнулась обратно к могиле. Реквием был по-прежнему за мной, в мёртвой неподвижности, но Грэхем стоял на могиле. Он смотрел неуверенно, но нюхал воздух над моей кожей.
— Ты пахнешь деревом и стаей, — сказал он тихо.
Ричард посмотрел на нас:
— Зачем там Грэхем?
— Телохранитель. Жан-Клод боялся, как бы чего не случилось, если со мной никого не будет.
— Ты ему скажи, что ему полагается тебя охранять, а на могиле он этого делать не может.
— Ты должен охранять меня, Грэхем, и отсюда ты этого делать не сможешь.
Когда я это сказала, острый волчий запах вокруг меня сгустился.
Грэхем отреагировал как на удар. Он припал к земле в волчьей позе подчинения.
— Прости, только от тебя так хорошо пахло… я забылся.
— Перестань вилять хвостом и вернись к работе.
Это сказал Ричард, а я повторила.
Грэхем сделал, как ему сказали — перешёл снова в режим очень серьёзного телохранителя, напряжённо глядя в темноту, готовый встретить все, что оттуда появится.
Ричард сделал глубокий вдох, и на меня пахнуло знакомым густым и сладким ароматом лесной чащи. Он бежал милю за милей без малейшего напряжения, не по тем причинам, по которым хорошо мог бы бежать человек, но потому что сама земля помогала бежать, давала силу, радостно привечала его.
Он остановился в глубине леса, расставив ноги, будто уйдя корнями в землю.
