— Ты помнишь, как ты ощутила там поцелуй Жан-Клода?
Он схватил меня за раненое запястье и ткнул в рану пальцами.
— Больно!
Я повернулась к нему, рассердившись — нет, готовая рассердиться.
— Зато теперь ты можешь думать. Верно?
Эти слова заставили меня шагнуть в глубь раздевалки. Байрон шёл за мной, держа за запястье, но теперь не сжимая — чтобы не сделать больно, скорее просто вёл за руку.
— Что с нами творится? — спросила я.
— Похоже, что вы все вышли на новый уровень силы, — сказал Байрон, ведя меня между столами, усыпанными гримом и деталями сценических костюмов.
— И что это значит? — спросила я.
Он остановился перед большим металлическим шкафом в дальнем конце комнаты.
— Это значит — ответь на мой вопрос. Ты помнишь, как ощутился тот поцелуй в зале?
Он открыл шкаф, набитый всякими приспособлениями для уборки и мелочами, которые всегда могут понадобиться. На верхней полке — ему пришлось встать на цыпочки — нашлась аптечка первой помощи, довольно увесистая.
— Он будто выпил мою душу… — При попытке высказаться столь поэтично я покраснела, осеклась и начала сначала.
— Я раньше думала, что он утоляет ardeur во время секса со мной, но если этот поцелуй кормил ту же тварь, то Жан-Клод сдерживал себя.
Байрон, отчаявшись найти на столе свободное место, дал ящик Натэниелу, попросив подержать, а сам стал в нем рыться.
— Сдерживался, лапонька, уж можешь мне поверить.
— Откуда ты знаешь?
Он посмотрел на меня честными глазами.
— Жан-Клоду когда-то нравился Лондон, очень нравился, а мне нравилось, что ему нравится Лондон.
Что-то почти неприятное было в его интонации к концу фразы.
— Мне извиниться? — спросила я.
— Ты лучше руку выше держи, — сказал он. В руках у него была целая куча предметов, но он ещё что-то искал. — Извиняться не за что, зайка. Если не считать Ашера, Жан-Клод всегда предпочитает уговаривать. А, вот, нашёл.
Он поднял нераспечатанную пачку марлевых салфеток, улыбнулся мне совершенно безобидно, как-то даже не по ситуации.
— А теперь покажем дяде Байрону, какое у нас на ручке бо-бо.
Я тоже посмотрела на него не слишком дружелюбно:
— У меня потеря крови, а не повреждение мозга. Так что можешь не сюсюкать.
Он пожал плечами:
— Как скажешь, цыпочка.
Я было стала его поправлять, но передумала. Байрон свои ласкательные прозвища, почти всегда одни и те же, адресовал всем. Если принимать это близко к сердцу, разговора с ним не получится. А я уже устала сегодня, и потому промолчала.
