И ей очень хотелось прояснить все прямо сейчас, пока они сидят вот так, вдвоем на крыльце.
Дунул ветер, и зашелестело в вершинах ольховых деревьев; Сьюзен Мари почувствовала в дуновении ветра такое необычное для осени тепло. Карл не раз жаловался ей, да и на днях как-то сказал, что после войны разучился говорить. Даже со старинными друзьями. И теперь остался один. Он умел работать на земле, в море, работать своими руками, но вот высказать то, что у него на душе, не умел. Сьюзен Мари, сочувствуя мужу, нежно погладила его по плечу и осталась сидеть рядом, терпеливо ожидая.
– Проклятье! – вырвалось у Карла. – Ну да ладно. Ты, я чувствую, с радостью отдала бы ему хоть всю землю. Похоже, ты не очень-то стремишься уехать отсюда.
– Здесь так красиво, – ответила Сьюзен Мари. – Ты только посмотри, Карл! Оглянись!
– Да ты там, там оглянись, Сьюзен! – возразил ей Карл. – Шестьдесят пять акров!
Она понимала его. Карлу нужно было большое пространство, широкая равнина, на которой можно было бы развернуться.
Он вырос на ней, и море, несмотря на свою бескрайность, не могло заменить зеленых полей. А на шхуне ему было тесно. К тому же, чтобы забыть войну, забыть, как на его глазах шел ко дну «Кантон», тонули люди, Карл должен раз и навсегда расстаться со шхуной и, как и отец, выращивать клубнику. Сьюзен Мари понимала, что только так муж может обрести душевное спокойствие; это в конечном счете и примирило ее с переездом в центральную часть острова.
– Ну ладно, допустим, ты продашь ему эти семь акров, – сказала Сьюзен Мари.
– А твоя мать?
Карл покачал головой:
– Дело даже не в ней. А в том, что Кабуо этот – япошка. Я не испытываю к япошкам ненависти, но и любить их тоже не люблю. Мне трудно это объяснить. Но он – из этих, из япошек.
– Неправда, – возразила Сьюзен Мари. – На самом деле ты ведь так не думаешь, правда? Я слышала, как хорошо ты отзывался о нем. Вы же были друзьями.
– Были, – ответил Карл. – Именно что были. И очень давно, еще до войны. А теперь он мне не больно-то симпатичен.
Мне не понравилось, как он повел себя, когда я сказал, что подумаю. Как будто ждал, что ему возьмут и отдадут эти семь акров, как будто ему их должны или там…"
"Они услышали детский вскрик, донесшийся из-за дома, крик боли, а не спора или ссоры. Не успела Сьюзен Мари и встать, а Карл уже спешил за дом. Они увидели, как старший сын сидит на плите, схватившись обеими руками за левую ногу – он сильно порезался об острый край распорки на перевернутой тачке.
