Я не хотел говорить с Мариусом, он тоже никогда особо со мной не говорил, а тут неожиданно разошелся.
— Дэниел, — Мариус неожиданно замолчал, а после добавил: — Я переживаю за тебя.
Я даже повернулся от такого заявления.
— Переживаешь? Да тебе же плевать на меня, всегда было плевать.
Глаза Мариуса округлились. Таким удивленным я его никогда не видел.
— С чего ты взял? — только и спросил он.
— Все детство тебя не было рядом, — злость требовала выхода наружу, а Мариус оказался лучшей мишенью, чтобы ее излить. — Я всегда был один.
Ты никогда не разговаривал со мной дольше десяти минут. Никогда не спрашивал, что я чувствую. Ты никогда не хвалил меня. Только отчитывал вечно и деньги совал. А под конец остался недоволен мной и закинул в штат прислуги. И после этого ты говоришь, что переживаешь?
Я сверлил Мариуса глазами. Всегда такой надменный и сильный, он впервые показался мне каким-то усталым и слабым. Его плечи были опущены, а лицо бледным.
— Прости меня, — неожиданно сказал он.
Я так и замер, сидя на кровати.
— Я ведь не знал, как воспитывать детей, — Мариус пожал плечами. — Я не знал, что тебе говорить. На меня свалилась куча проблем. Война. Моя личная трагедия. Я ведь любил твою маму, она была моей сестрой. Потом ее земли хотели отобрать. После войны северные поместья были разорены, я пытался сохранить их. Я даже не заметил, как ты вырос.
Он посмотрел на меня, пока я сидел и осознавал все сказанное.
— И ты меня прости, — эти слова дались мне непросто. У Маркуса глаза стали еще круглее, чем были.
Он вдруг подошел и сел рядом со мной на кровать. — Я не замечал, что тебе было сложно. А должен был.
Было сложно взять отвесность на себя. Я всю жизнь винил Мариуса, а теперь вдруг понял, что и я был не подарок. Одно дело копить детские обиды, другое — когда ты вырастаешь, все должен начать осознавать, но вместо этого продолжаешь вести себя как ребенок.
«И да Лисса, мы похожи. Я все думал, что ребенок ты, но настоящий, капризный, озлобленный ребенок — это я».
— Мужчины такое редко говорят, Дэниел, но ты должен знать, что ты мне как сын и я тебя очень люблю.
Вот это было совсем неожиданно. Мариус внезапно прижал меня к себе. Это было какое-то нелепое странное объятие, но необходимое. Он пару раз хлопнул меня по спине на манер Дастина и отпустил. Я заметил в уголках глаз Мариуса слезы, которые он поспешил спрятать.
— Рад, что ты выздоровел и мы поговорили, — сказал он как-то смущенно, вставая с кровати. — Я испугался, когда тебя отравили.
