Терри не кололась уже три недели. Гордиться было особо нечем; на кухне у неё не висел календарь достижений; бывало, держалась она и дольше, несколько месяцев кряду. Оббо не появлялся дней десять, а значит, и соблазнов не было. Но в старой жестянке из-под печенья на всякий случай хранился агрегат, потому что ломало Терри по-чёрному.
— Умерла она вчера. А Даниэлла, чтоб ей повылазило, только сегодня мне сказала, — негодовала Черил. — Я-то как раз собралась бабулю проведать. Даниэлла хочет дом отхапать.
Бабулин дом. Жадная тварь.
Терри давно не бывала в домике на Хоуп-стрит, ничем не отличавшемся от соседних, но под трескотню сестры отчётливо представила подоконник с безделушками и тюлевые занавески. Ей привиделось, как Даниэлла шарит по ящикам и крысятничает.
— Похороны во вторник, в девять утра, в крематории.
— Ясно, — ответила Терри.
— А на бабкин дом на этот мы с тобой тоже право имеем, — продолжила Черил. — Я ей так и скажу: нашу долю отдай и не греши. Ага?
— Ага, — согласилась Терри.
Ярко-жёлтые волосы и тату Черил скрылись за углом, и Терри снова осталась одна.
Бабка Кэт умерла. Они рассорились давным-давно. Всё, я умываю руки. С меня хватит, Терри, я сыта по горло.
А Кристал она привечала. «Кристал, синеглазка моя». Ездила смотреть, как Кристал махала веслом на этих долбаных соревнованиях по гребле. Даже на смертном одре звала Кристал, а не Терри.
Ну и ладно, старая перечница. Не больно хотелось. Что уж теперь.
Дрожа всем телом, еле дыша, Терри металась по зловонной кухне в поисках сигарет, а перед глазами неотступно стояли ложка, огонь, игла.
Что уж теперь, надо было раньше повиниться перед бабкой. Что уж теперь вспоминать, как та ей говорила «Терри-беби». Большие девочки не плачут… Большие девочки не плачут… Прошло много лет, прежде чем она узнала, что песня, которую напевала ей бабушка Кэт своим хрипловатым, прокуренным голосом, на самом деле называлась «Шерри-беби»[15].
Руки Терри мышами сновали по столешнице, но все раскопанные среди мусора пачки сигарет оказались пустыми.
Кристал, небось, последнее курево забрала; вот жадная тварь, совсем как Даниэлла, которая втихаря от них роется в бабкином скарбе."
"На жирной тарелке валялся длинный хабарик. Терри обтёрла его о майку и прикурила от газовой плиты. В голове зазвучал её собственный голос одиннадцатилетней девчонки:
Вот бы ты была моей мамочкой.
Оглядываться назад не хотелось.
