Она раскачивалась из стороны в сторону, точно лодка в штормовом море, а ветер трепал ее ночную рубашку, и вдруг она запела высоким детским голосом:"
"В яме, в яме… В яме в поле, где крот с мокрым носомпоет песню холодного камня и земли, и серых костей,тихую песенку холода и темной длинной ночи,и копает глубоко, глубоко, где ползают белые червии спят мертвецы, глаза которых забиты землей,где жуки откладывают маленькие белые яйцаи их хрупкие черные лапки скребут, скребут, скребут,а мрак, как капюшон, накрывает всех, всех,прячет их позор и имена,имена мертвых, все ушли, бежали,пустые ветра, пустые головы,а наверху травой заросли камни, поля заброшены и опустели,все ушло, что знали они,и вот они плачут в глубине, стонут во сне,у них нет глаз, но они плачут, призывая то, что утеряно,в темноте они мечутся подо мхом и сорнякамив своих могилах, ни господа и ни рабы,они лишились лиц и славы, стремления к знаниям и своих имен,и все же они очень хотят вернуться и смотрят сквозь щели и трещинына тусклое солнце наверху и проклинают жестокую любовьи мир, лишенный жизни, подумай о тревогах и борьбеушедший ребенок или жена,заботы, что их сжигали, ужасные уроки, что остались невыученными,и все же они мечтают вернуться, вернуться, вернуться.
Вернуться!В дыре в земле, под холмамиГде кожа, кости и кровь превращаются в мягкую грязьИ гниющий мир поет…Песнь Скоди продолжалась, словно была бесконечной, по кругу, вниз, точно черный водоворот в заросшем и забытом пруду. Саймон почувствовал, что тонет вместе с ней, его тащит за собой ее настойчивый ритм, и вскоре пламя костра, и обнаженные звезды, и сияющие глаза детей соединились в полосы света, а его сердце по спирали начало погружаться в темноту, сознание больше не ощущало связи ни с плененным телом, ни с действиями тех, кто его окружал.
Шипение дурацкого шума наполнило его мысли. Смутные тени двигались по заснеженному двору, незначительные, как муравьи.
И тут одна из теней взяла в руку какой-то круглый бледный предмет и швырнула его в костер, а следом за ним горсть порошка, в небо потянулись пальцы малинового дыма, и Саймон больше ничего не видел.
Когда дым рассеялся, костер горел, как прежде, но двор окутал тяжелый мрак. Красный свет, заливавший все строения, потускнел, словно старый закат в умирающем мире. Ветер прекратил дуть, но по земле аббатства пополз страшный холод, и, хотя тело практически больше Саймону не принадлежало, он почувствовал, как жуткая стужа проникает в его кости.
