Отвесив поклон главе своей школы, он изрёк:
– Глава Дворца, этот ученик обнаружил кое-что, относящееся к делу, но не знает, будет ли уместно сказать об этом.
Шэнь Цинцю бесстрастно произнёс:
– Если есть что сказать, так говори. Не зная, будет ли это уместно, ты уже открыл рот – что это, как не лицемерие?
Про себя же он добавил: «Иными словами, не плюёшь ли ты против ветра?»
Ученик явно не ожидал, что старейшина отчитает его при всём честном народе: его лицо то белело, то краснело, и, казалось, даже оспины меняли цвет вместе с ним.
Не осмеливаясь огрызнуться в ответ, он лишь наградил Шэнь Цинцю негодующим взглядом.
– Вчера этот ученик вместе с братьями и сёстрами заметил несколько красных пятен от разносимой сеятелем заразы на руке старейшины Шэня – мы все ясно это видели, и всё же сегодня эти отметины полностью исчезли! Старейшина Му с хребта Цанцюн, раздавая пилюли, предупреждал, что они были созданы в спешке и подействуют не раньше чем через сутки – а быть может, окажутся и вовсе неэффективными.
Шисюн Ло принял лекарство прямо перед нами, но сыпь ещё не сошла с его рук – как же старейшина Шэнь умудрился исцелиться так скоро, что пятна пропали бесследно? Сей факт кажется этому ученику крайне подозрительным.
Шэнь Цинцю мысленно испустил горестный вздох. Он должен был догадаться, что Ло Бинхэ не стал бы исцелять его, удаляя семена разложения из его тела, исключительно по доброй памяти.
– Мой шиди занимает пост главы пика Цинцзин, – медленно произнёс Юэ Цинъюань.
– В этой должности он всегда являл всем своим собратьям прекрасный образец для подражания, будучи человеком возвышенной и чистой натуры. В пределах нашей школы мы не таим никаких секретов и знаем друг о друге всё. Боюсь, что господа слишком легковерны, раз способны пойти на поводу у столь голословных наветов.
Шэнь Цинцю едва не залился краской. «Довольно, шисюн! – взмолился он про себя. – Неужто ты сам в это веришь? Или кривишь душой, чтобы защитить меня? Я же сейчас сквозь землю провалюсь со стыда! Ни былой, ни нынешний Шэнь Цинцю даже близко не подходят к званию “человека возвышенной и чистой натуры” – по правде говоря, к ним обоим было с натяжкой применимо разве что первое слово: “человек”[12]».
– В самом деле? – отозвался старый глава Дворца. – Мне доводилось слышать о нём кое-что иное.
Сердце Шэнь Цинцю упало.
Похоже, сегодня его и впрямь изваляют в грязи.
