Он прислонил бутылку к губам, задрал голову и стал шумно пить, после чего бросил опустевшую бутылку в мусорное ведро.
– Вот теперь жить можно, – устало произнес он. – Так что вы там еще хотели узнать?
– Расскажите о Шлицмане, – попросил Гуров.
Физрук уселся на подоконник, на котором лежал на зарядке мобильный телефон, глянул на него и отодвинул в сторону.
– Человек он был сложный. Близко я с ним не общался. Встречались, конечно, но не дружили.
– Разница в возрасте? – предположил Гуров.
– Не только, – поморщился физрук.
– Просто он казался мне непростым человеком. Вечно ходил с таким лицом, словно его к пожизненному заключению приговорили. Знаете, бывают такие люди. И на выпускном с тем же лицом сидел.
– Я заметил, что он был чем-то недоволен, – проговорил Гуров. – Но у него ведь не все просто было в жизни, вы знали?
– Да знал я. Все знали. Жена умерла, детей не было. Одиночество, все дела. Вот и стал бухать. До прошлого лета я за ним такого не замечал, но потом понесло мужика. Я все ждал, что его уволят, у нас ведь сейчас строго с этим делом.
Ладно бы где-то в офисе, да и то не факт, что на употребление алкоголя на рабочем месте закрыли бы глаза. А тут-то целая школа! Плюс Управа в спину дышит. Не знаю, кто крышевал этого Шлицмана, но ему ничего за его поступки не было.
– А подробнее? Что именно с ним было не так?
– Иду как-то утром на работу, зимой это было, как раз перед каникулами, – оживился физрук. – Впереди, гляжу, чешет историк. А скользко было, жуть. Я хоть и мастер спорта по вольной борьбе, но тоже с трудом шел.
Тело-то тренированное, реакция хорошая, но переломы мне ни к чему. И тут – Шлицман. Идет так, словно каждый следующий шаг будет последним. Клянусь. Не верите? Одной ногой за другую цепляется. Я, короче, догнал его, говорю: «Помочь?» Ну, мало ли, он же немолодой и неспортивный. Поддержу, думаю, коллегу, хоть и не очень хочется. А он поворачивается и говорит: «Зачем?» И тут таким перегарищем мне в лицо шмальнуло, что я чуть не задохнулся.
Господи, думаю, да он же… того. И взгляд пустой. Он еще в очках этих своих был, которые раз в году по великим праздникам надевает. В общем, дошли до школы. У меня первый урок был. Пока суть да дело – звонок. Детей в раздевалку, а сам я пошел в столовку, чтобы чай в термос налить. Вижу – Шлицман чешет. Взгляд осмысленный, не то что утром. И бодро так идет, ровно. То ли протрезвел, то ли похмелился. Но я-то был уверен, что его с утра в таком виде к уроку не допустят.
