Выйдя на улицу, Гуров собрался направиться в ближайшее кафе, как нос к носу столкнулся с женой. Оказалось, что Мария решила сама принести ему на работу обед.
– Знаю я тебя, Лева! – заявила она. – Будешь сидеть голодным, пока опять желудок не заболит. Это в молодости, когда хочешь, тогда и поешь, а тебе в твоем возрасте нужно питаться правильно. Вот, я тебе окрошки принесла.
Окрошка в летний жаркий день была, конечно, кстати, но Гуров ее почему-то не очень любил. Может, из-за кваса, а может, и просто не нравился вкус.
Но раз Маша принесла, значит нужно съесть. Больше всего Лев Иванович боялся обидеть супругу своими капризами и пристрастиями к еде. Он ведь понимал, что она старается и хочет как лучше, а потому всегда безропотно принимал всю ее стряпню. Хотя, честно сказать, Мария редко проводила время на кухне. Ее занятость в театре и редкие часы отдыха от репетиций и спектаклей не позволяли ей тратить много времени на кулинарные изыски. Но Гурова и это устраивало. Он и сам дома бывал редко, а потому гурманом не был, еду во главу угла не ставил, а принимал ее больше как необходимость, чем как ритуал.
Мария, собрав все плошки и ложки, умчалась домой, а Гуров, разморенный полуденной жарой и сытостью, принялся размышлять о следующих шагах своего расследования. И думалось ему, что нужно бы сейчас отправиться в Богородское к следователю Валуеву, который ведет дело об афере с картиной, и посмотреть, на месте ли все бумаги, и узнать, что уже известно по этому жульничеству.
«Интересно, как там Крячко? – подумал Гуров, заставляя себя встать и направиться к выходу, чтобы ехать в Восточный округ. – Он даже в кабинет утром не зашел. Наверняка по городу рыщет и свидетелей опрашивает…»
11
Но Станислав Крячко не носился с самого утра по городу, а вернее, по центральной его части, а сразу же направился в Центральное управление МВД Москвы и нашел там оперуполномоченного Карташова, который и вел дело об афере со щенком.
В кабинете Карташова Крячко был встречен звонким щенячьим лаем.
– Здоров будь, Михалыч, – поприветствовал Станислав опера. – Ты это что, полицейских сыскных собак у себя в кабинете решил разводить? – пошутил он.
– Хорошо тебе прикалываться, а у меня эта головная боль теперь незнамо сколько времени будет, – Карташов ткнул ручкой, которой заполнял какие-то бумаги, в щенка, привязанного поводком к батарее. Рядом с песиком стояла плошка с водой и миска с едой. Рядом же было расстелено старое полотенце.
