Его отец с положением дел так и не смирился и спустя год устроил каждому взрослому, кто мог бы, по его мнению, предотвратить трагедию, персональную Голгофу.
– А почему он выбрал именно отравление? – перебил Льва Ивановича Орлов. – И зачем ему понадобилось убивать Арефьеву?
– Полагаю, она могла увидеть или услышать то, что ей не положено.
– Что именно?
– Ну у нее теперь об этом никак не спросишь, но сам Веснин нам мог бы рассказать.
– Задерживаем?
– Задерживаем, Петр Николаевич. И как можно быстрее. Боюсь, он догадался о том, что мы очень скоро выйдем на него.
После вчерашнего разговора он может сбежать. Надо действовать, пока не поздно.
Глава Управы Юрий Петрович Серов заглушил мотор и потянулся было к папке с документами, лежащей на пассажирском сиденье. Папка была ручной работы, имела покрытие из натуральной кожи «богатого» рыже-коричневого оттенка и не могла не привлекать внимания. Тот, кто держал в руках такую папку, должен был выглядеть солидно, и в глубине души Серов надеялся, что так оно и есть.
Но к папке он не прикоснулся. Уронил руку на колено. Другую держал на руле. На него внезапно нахлынуло ощущение сильной тревоги, очень скоро превратившееся в желание бросить все к чертям собачьим и уехать далеко и надолго. Он зверски устал. Он вымотался. Он задыхался от всего и везде: на работе от вида своих подчиненных, от начальственного тона тех, кто отдавал приказы, и даже в стенах своей прохладной новой квартиры он тоже чувствовал себя паршиво. Хотел бы он, чтобы жена хотя бы на некоторое время уехала к сестре на дачу, но она даже не думала об этом.
И дочь могла бы куда-то тоже укатить. Но все они были рядом, а если нет, то он сам вспоминал о них и начинал тихо ненавидеть."
"Дочь была зияющей раной, его вечной операцией на открытом сердце. Милая малышка с годами превратилась в неуправляемую стерву – и это в восемнадцать лет! Серов скрипнул зубами, открыл бардачок, достал из него серебряную фляжку, подаренную преданным коллективом на День защитника Отечества, и, отвинтив крышку, отхлебнул.
В горле стало горячо, на миг свело плечевые мышцы, но тут же отпустило. Коньяк был хорош. Фляжку он держал в машине на всякий случай, а случаев таких становилось со временем все больше и больше.
Все вокруг напоминало и ассоциировалось с тем, что случилось в прошлом году. Он честно старался об этом забыть, застирать отметку на полотне памяти, начисто вывести повседневными делами, но у него ничего не получалось. И тогда он стал пить.
