– Дима?.. – Габи попыталась встать, но отяжелевший, словно свинцом налившийся живот не пускал, якорем тянул назад.
– Мужики у ворот. – Дмитрий говорил быстро, задыхаясь, как от быстрого бега. В руке у него Габи увидела охотничье ружье. – Требуют справедливости.
– Какой справедливости? – Все-таки она встала, прислонилась спиной к стене. – Я больше никого…
– Я знаю, любимая. – Дмитрий протянул руку, с щемящей нежностью погладил Габи по щеке. – Я знаю. Но в деревне начали пропадать люди. Пять за неделю.
– Почему ты молчал? – Нянюшка не сводила с него хмурого взгляда. – Почему не сказал мне?
– Потому что вы были заняты с Габи. Потому что Габи не имеет к этим исчезновениям никакого отношения. Потому что обычно те, кто пропадают, очень скоро находятся!
– Эти тоже нашлись? – спросила нянюшка, откладывая спицы и снимая с пояса связку ключей.
– Нашлись. В Гремучей лощине.
– Убитые.
– Да.
– Упырем убитые?
Дмитрий бросил виноватый взгляд на Габи. Все никак не мог смириться с тем, что она тоже упырь.
Или скоро им станет.
– Да. Обескровленные. – Он и сам был бледный и изможденный, ни кровинки на тонком аристократическом лице. – Растерзанные, словно зверем. Тихон Яковлевич, староста, пытался народ образумить, говорил, что это все зверь. Может волк, а может медведь. Но в деревне каждый второй – охотник… Не поверили.
– Не поверили и пришли к стенам усадьбы. – Нянюшка нашла нужный ключ, подошла к Габи, сказала ласково: – Все, миленькая, хватит тебе сидеть на цепи, точно бешеной псице.
Вот сейчас Дмитрий уйдет, и снимем мы с тебя этот ошейник.
– Это вам нужно уходить! – Дмитрий говорил спокойно, но в голосе его уже слышались первые, едва различимые нотки отчаяния. – Выберетесь подземным ходом, потом через калитку, ту, которую я вам показывал, выйдете из усадьбы. Там уже ждет экипаж. Езжайте в город, вот на этот адрес. – Он сунул в руку нянюшки клочок бумаги.
– Димочка, а ты как же? – На мгновение, но короткое сладостное мгновение Габи снова почувствовала себя женщиной.
Обычной испуганной женщиной, мужниной женой.
– А я разберусь тут и приеду за вами. Да ты не бойся, любимая, они не решатся. Пошумят и уйдут восвояси. Девятнадцатый век на дворе. Не средневековье же, чтобы верить во всякую чушь… Я выйду, поговорю с ними.
– Не надо! – Габи вцепилась в его руку мертвой хваткой, ногтями по-звериному острыми и крепкими вспорола и толстую шерсть сюртука, и шелк сорочки, и горячую плоть.
